Он все рассказал ей, все, кроме глупого фарса со шпионами и Америкой, и она говорила обо всем, кроме того, что пережила за восемнадцать лет. Только и сказала: «Когда этот умер, я поняла, что все переменится…»
Маме дали квартиру, работу. Предложили войти в комиссию по реабилитации. Ехать нужно было на Северный Урал, мотаться по лагерям и освобождать, освобождать, освобождать таких же, как она, избитых, изможденных, потухших.
Три майских дня пролетели незаметно, и Андрей воротился в Калугу. В редакции его сердечно поздравляли с возвращением матери, и те, на кого он еще совсем недавно смотрел с жалостью, снова выглядели нормальными людьми, его товарищами. И Анна Ильинична предложила немедленно выпить по глотку за мамино возвращение, потому что она-то уж лучше других понимала ситуацию. И они выпили, и Анна Ильинична, нацелив на Андрея свои громадные печальные глаза, спросила:
— С мамой советовался? Нет? Ничего ей не сказал? Испугался? Ей не до этого. Понимаю, понимаю…
— Да вообще, — сказал Андрей, — надо с этим кончать…
— Ты знаешь, — сказала она, — знаешь, чем может кончиться американская эпопея? Кончится она тем, что тебе предложат следить за близкими тебе людьми… например, за мной…
— Ну уж! — сказал он и покраснел, и тут же вспомнилась роскошная Анастасия Ковригина.
Через месяц позвонил Лобанов, и они встретились. Уже в телефонном разговоре Андрей дал понять, что с ним не пообедаешь, и потому Сергей Яковлевич спросил, встретясь:
— Какая-то грусть в вашем голосе. С матерью-то все в порядке?
— Ну, пока она о вас не знает, у нее все в порядке, — сказал Андрей с невеселой усмешкой.
Лобанов вскинул брови.
— В каком смысле, Андрей Петрович? Надеюсь, вы с нею не откровенничали?
— Да нет, — сказал Андрей, — ее волновать нельзя.
— Вот и отлично, — сказал Сергей Яковлевич, — а грусть у нас откуда?
— Если нужно, — криво улыбнулся Андрей, — я расскажу о поездке в Малоярославец… У меня там не всё получилось…
— Пустяки, Андрей Петрович, всё вышло отлично.
— Э, — сказал Андрей, — ваш сотрудник не знает подробностей.
— Все хорошо, все хорошо. Анастасия меня проинформировала… Вы действовали отменно.
Он провел по столу, и солнце заиграло на рыжих волосах.
Он нервничал, Андрею это было заметно. Чекист поправил галстук, проглотил слюну — кадык шевельнулся. Сказал, улыбаясь:
— Есть одно дельце, Андрей Петрович.
— А как с Америкой? — нагло спросил Андрей.
— Да вот уже совсем скоро, — сказал Лобанов с ленцой. — Тут вот какое дело…
И тут Андрей приготовился выпалить слово «нет», но сдержался. Опять началась лихорадка. Мелкая дрожь охватила тело — то ли ужас, то ли гнев, то ли крайняя решимость. Сергей Яковлевич глядел на него с грустью.
— У вас там с английским все в порядке?.. Анна Ильинична, видать, педагог крепкий, не правда ли? Это я сужу по вашим впечатлениям…
— Да я ничего и не говорил…
— Говорили, Андрей Петрович, впрочем, пожалуй, и нет, но это чувствуется, это видно, у вас даже легкий акцент проскальзывает, вот, я думаю, какого человека держали взаперти, такого специалиста, Анну Ильиничну, вместо того чтобы пользоваться ее знаниями… Вы с ней дружите?
— Конечно, — выдавил Андрей.
— Ну что она, как она после всего? Настроение какое? После стольких лет лагерей человек ожесточается, он перестает ручаться за свои поступки.
— Сергей Яковлевич, — тихо сказал Андрей, — вы напрасно это, я ведь не гожусь на эту роль…
— Да вы что! — забеспокоился Лобанов. — Вы меня не поняли… Вы думаете, что я что-то там хочу выяснить для каких-то там целей? Я просто хочу с вашей помощью, потому что вы ее близкий человек, выяснить, нуждается ли она в нашей помощи, в нашей защите после того, что пришлось пережить, а вы решили, что я вмешиваюсь в личную жизнь. У вас такое настроение в последнее время, вы неправильно думаете обо мне… Ну, пожалуйста, если не хотите…
— Не хочу, — сказал Андрей. Лихорадка прекратилась. Лобанов потирал лоб пухлыми пальцами. — Вообще не хочу, я для этого не гожусь…