— Серьёзно? — он медленно поставил бокал, его взгляд стал пристальным, заинтригованным. Он отодвинул свою тарелку, полностью сконцентрировавшись на мне. — Иветта, мы с ним... абсолютно одинаковые, даже я не сразу поверил, что у тебя в телефоне фото другого человека, а не моё собственное. В чём, по-твоему, разница?
И тут я осознала, в какую ловушку себя загнала. Я вся внутренне сжалась, чувствуя, как огонь на моих щеках разгорается с новой силой. Теперь приходилось раскрывать карты, а я была к этому не готова.
— Ну, я же... фотограф, — залепетала я, опуская глаза и яростно ковыряя вилкой в нежном суфле, словно оно хранило все ответы. — У нас, знаешь ли, профессиональная деформация. Мы... замечаем детали. Мелочи. Которые другие не видят.
Я умолкла, отчаянно надеясь, что он удовлетворится этим сбивчивым объяснением и оставит меня в покое. Но он не оставил. Напротив, он облокотился на стол, подперев подбородок сложенными руками, и его взгляд стал мягким, но неумолимо настойчивым. Казалось, он видел меня насквозь.
— И какие же «детали» ты разглядела во мне? — спросил он тихо, и в его голосе прозвучало неподдельное, живое любопытство, смешанное с лёгкой насмешкой над моим смущением.
Вот ведь попала.
Отступать было некуда. Я глубоко вздохнула, всё ещё глядя на свою тарелку, словно она была телесуфлером, и пробормотала первое, что пришло в голову, стараясь говорить быстро и невнятно.
— Ну... у тебя... другие глаза. Не по цвету, нет. А... по фокусу. У Ромы взгляд был скользящий, быстрый, он как будто сканировал пространство на предмет выгоды. А твой... твой взгляд внимательный. Глубокий. Он не скользит, а... проникает. И губы... — я на мгновение рискнула поднять на него взгляд и тут же отвела, — когда ты улыбаешься, уголки губ поднимаются иначе. Не так показушно. Более... сдержанно. И... и линия бровей. У тебя над левой бровью едва заметный шрам, которого у него нет. И твои брови лежат иначе, они не такие... идеально выщипанные. Они естественные.
Дима слушал, не перебивая, и по мере моего сбивчивого рассказа его удивление медленно сменялось каким-то другим, более глубоким чувством.
Когда я закончила свою сбивчивую тираду, то судорожно отправила в рот кусок телятины, давая понять, что тема исчерпана.
Но внутри у меня всё горело от дикого смущения и какой-то странной, щемящей радости, что я смогла это сказать вслух. И от страха — а что, если он неправильно поймёт все эти мои глупые «наблюдения»?
Он медленно провёл указательным пальцем по тому самому месту над левой бровью, где я заметила шрам.
— Падение с велосипеда в двенадцать лет, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала странная нота — тоска по детству. — Кажется, ты первая, кто заметил это за последние десять лет.
Он сделал паузу, его взгляд стал тяжёлым и задумчивым.
— Меня годами фотографировали для светской хроники, со мной работали лучшие стилисты, но... — он покачал головой, и в его глазах мелькнула горькая тень, — никто и никогда не говорил, что видит именно меня. Все видели мою фамилию, костюм, статус, должность... Идеально отутюженную картинку. Никто не разглядывал шрамы.
Он откинулся на спинку стула, и его лицо озарила странная, немного растерянная улыбка.
— Знаешь, это... неожиданно. Ты очень проницательная и искренняя. — он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое, пристальное и тёплое, — Спасибо за это.
Я смущённо пожала плечами, отводя взгляд в сторону. Его благодарность казалась такой громкой, такой незаслуженной.
— В этом нет ничего особенного, — пробормотала я, вертя в пальцах край салфетки. — Я просто сказала то, что видела.
Он помолчал секунду, изучая моё лицо. Потом его губы тронула чуть заметная улыбка.
— Хочешь узнать, что вижу я? — тихо спросил он, и в его голосе прозвучала какая-то новая, тёплая нота.
Я не успела ничего ответить — ни согласиться, ни отказаться. Он уже говорил, его взгляд скользил по моему лицу, словно нанося невидимые мазки.
— Я вижу девушку, которая не умеет врать, даже когда это было бы удобнее, — его взгляд стал тёплым и очень внимательным. — Вижу, как ты морщишь нос, когда слышишь что-то фальшивое. Как сжимаешь губы, когда хочешь сказать что-то резкое, но сдерживаешься из вежливости.
Он отодвинул тарелку, наклонившись чуть ближе.
— Ты не играешь в эти светские игры. Не пытаешься казаться лучше или сложнее. Ты... прямая. Как стрела. И знаешь, в моём мире, где все носят маски, встретить кого-то настолько настоящего... Это дорогого стоит.