Сама идея была одновременно и пьяняще увлекательной, и до слёз пугающей. А вдруг я не справлюсь с управлением? Вдруг нажму не на ту кнопку, рвану не в ту сторону и перевернусь на первом же повороте? Вдруг буду выглядеть полной идиоткой на фоне уверенного в себе Дмитрия Александровича? Опозорюсь ещё больше, чем в бассейне?
Не думая, под гул голосов, я тяжело, с надрывом вздохнула, уставившись в крошки на скатерти перед собой. Этот вздох был полон всей моей накопленной усталости, неловкости, страха и горькой несправедливости.
И тут вмешался он.
Дмитрий Александрович, до этого молча наблюдавший за дискуссией, словно лев, отдыхающий после трапезы, произнёс своим ровным, властным баритоном, который мгновенно прорезал гам и установил тишину:
— Одну Иветту отпускать на такой адреналин, без опыта, – верный способ лишиться перспективного фотографа в первый же рабочий год. И остаться без качественных кадров для новой зимней кампании.
Все взгляды, как по команде, переключились на него. Моё сердце провалилось куда-то в район пяток, отчаянно застучав в попытке сбежать.
Нет. Нет, нет, нет. Только не это. Не он.
— Поэтому, – он продолжил, его взгляд был спокоен и деловит, словно он на планерке объявлял о запуске нового ответственного проекта, – как ваш непосредственный руководитель, я беру на себя всю ответственность за эту... учебную практику. Я буду её сопровождать. Лично прослежу, чтобы техника была полностью исправна, а выбранная трасса соответствовала уровню новичка.
В зале повисла тишина, настолько густая и красноречивая, что в ней, казалось, можно было плавать. А потом все собравшиеся, как хорошо отрепетированный хор, начали обмениваться взглядами.
Уголки губ у Кати поползли вверх, образуя самодовольную улыбку. Юля прикрыла рот рукой, но плечи её предательски подрагивали. Мира смотрела на меня с неподдельным восторгом, будто только что организовала свидание всей моей жизни. Алекс снимал меня на невидимую камеру, забавно щуря один глаз.
И, конечно, кульминацией этого спектакля стал Слава. Он театрально свистнул и проговорил с самой сладкой, ядовитой улыбкой, растягивая слова:
— Ну конечно, Дима! Кто же ещё, как не самый ответственный и внимательный руководитель, сможет так... э-э-э... комплексно и глубоко подойти к обеспечению безопасности нашего юного дарования? – Он многозначительно подмигнул сначала Дмитрию, потом перевёл этот пронзительный, полный намёков взгляд на меня. – Только вы уж там, на этих снегоходах, осторожнее. Лес-то большой, трассы, говорят, запутанные. Можно так увлечься процессом... что надолго и безнадежно затеряетесь. Наедине с природой. И друг с другом.
Я чувствовала, как по моему лицу, шее, да, кажется, по всему телу разливается знакомый, ненавистный пожар. Моё смущение было таким плотным и осязаемым, что его, казалось, можно было потрогать рукой.
Я украдкой, почти с мольбой, взглянула на Дмитрия Александровича, ожидая, что он хоть как-то, хоть одним словом, парирует этот неуместный, этот унизительный намёк. Но он лишь медленно поднял одну бровь, глядя на Славу с лёгким, почти скучающим раздражением, будто на назойливую муху, кружащую над бокалом дорогого вина.
— Спасибо за твою неуёмную заботу, Слава, — сухо, почти холодно отрезал он. — Но с ориентированием на местности у меня, к счастью, всегда был и остаётся полный порядок. Никогда не терялся.
Потом его взгляд, тяжёлый и неумолимый, упал на меня. В его зелёных глазах не было ни насмешки, ни подвоха, ни даже намёка на смущение. Была лишь та самая, непробиваемая уверенность и деловой подход, сводивший меня с ума и одновременно вызывавший странное, глупое доверие.
— Итак, Иветта, — произнёс он, и это прозвучало как окончательный, не подлежащий обсуждению приказ. — Даю вам полчаса. Встречаемся в центральном холле. Одевайтесь теплее. Как в настоящий поход.
Мне оставалось лишь бессильно кивнуть, сжав в карманах халата кулаки так, что ногти впились в ладони. Моя заветная, детская мечта о снегоходе в одно мгновение превратилась в очередную, самую экстремальную и неловкую на сегодняшний день, ситуацию.
Теперь мне предстояло мчаться по заснеженному, безлюдному лесу с человеком, который был моим начальником, видевшим меня в полном смятении, в мокром купальнике, слышавшим, как у меня урчит живот, и теперь ещё и наблюдающим, как я краснею от каждого его слова.
Господи, – пронеслось в моей голове, пока я механически вставала из-за стола, – только бы не перевернуться. Хотя, стоп... А может, лучше все-таки перевернуться? Лёгкая черепно-мозговая травма и кратковременная амнезия – возможно, это единственный шанс пережить этот день с минимальными психологическими потерями.