— Ну что, — наконец проговорил он, и его голос был низким и ровным, но в нём слышалось напряжение. — Ты всё ещё хочешь сбежать?
Этот вопрос повис в воздухе, требуя честного ответа. Не того, что диктовали приличия, а того, что шептало моё тело, застывшее над ним. Я попыталась сделать глубокий вдох, но лёгкие не слушались. Мой взгляд упал на его губы, потом снова встретился с его глазами. В них не было насмешки, только вызов и та самая, знакомая по работе, непоколебимая уверенность, но направленная теперь в совершенно иное русло.
Я медленно, будто боялась спугнуть саму себя, покачала головой.
Нет. В этот момент я не хотела бежать. Я хотела... понять. Понять, что будет дальше.
Одобряющая улыбка тронула его губы.
— Вот и славно.
Одной рукой он всё так же придерживал меня за бедро, а другой отряхнул с моего плеча налипший снег. Его прикосновение было на удивление нежным, почти ласковым, и от этого контраста с общей ситуацией у меня снова перехватило дыхание.
— Знаешь, в чём твоя проблема? — спросил он, его пальцы медленно провели по рукаву моего комбинезона, сметая снежинки. — Ты слишком много думаешь. О том, что правильно, а что нет. О том, что подумают другие.
Его рука скользнула с моего плеча на шею, большой палец провел по линии челюсти. Кожа под его прикосновением загорелась.
— А иногда, — он наклонился чуть ближе, и его слова прозвучали как доверительная тайна, — нужно просто перестать думать. И почувствовать.
И в этот момент он не поцеловал меня.
Он просто прикоснулся лбом к моему. Закрыл глаза. И мы сидели так, в морозном воздухе, среди белого безмолвия — он, сидя в снегу, и я, сидя на нём.
Его лоб был прохладным от морозного воздуха, но в точке соприкосновения быстро зародилось и разлилось тепло. Я закрыла глаза, следуя его примеру, и мир сузился до этого единственного ощущения. До звука нашего синхронного дыхания, до биения собственного сердца, которое постепенно успокаивалось, подстраиваясь под его ровный, глубокий ритм.
В этом больше не было страсти, не было желания — была невыразимая, хрупкая близость. Тишина, в которой не нужно было ничего объяснять, ничего бояться.
Он первым нарушил её, не отодвигаясь, его голос прозвучал приглушённо, прямо у моих губ.
— Почему ты от меня бежишь, Иветта?
Я замерла, не открывая глаз. Прятаться стало ещё проще в этой темноте под веками.
— Я не... — начала я, но он мягко перебил.
— Бежишь. Каждый раз, когда становится... вот так. — Он сделал крошечную паузу, и воздух между нами снова загустел. — Это потому, что я напоминаю тебе его? Рому?
Мои глаза сами распахнулись от неожиданности. Я отстранилась всего на сантиметр, чтобы видеть его лицо. В его глазах не было ревности или укола самолюбия. Было чистое, неподдельное любопытство и какая-то... забота.
— Нет, — выдохнула я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Это была чистая правда. — Нет, Дима. Вы... ты... вы совершенно разные. Во всём.
И это была правда настолько оголённая, что стало почти страшно. С того самого дня, как я переступила порог его модного дома и узнала его поближе — собранного, требовательного, но невероятно справедливого Дмитрия Александровича, — образ Ромы с его вкрадчивыми улыбками и пустыми глазами просто... испарился.
Он стёрся, как старая фотография на солнце. Гнилой поступок Ромы, та афера, из-за которой мои родители чуть не потеряли все свои сбережения, а я не только деньги, но ещё и веру в людей, теперь казался не болью, а просто горьким уроком. Уроком, который не имел к Диме никакого отношения, даже несмотря на то, что они близнецы.
Он смотрел на меня, изучая моё лицо, и я видела, как в его взгляде промелькнуло понимание. Он поверил. И это сделало следующий вопрос ещё более опасным.
— Тогда почему? — спросил он тихо, почти шёпотом. Его пальцы всё так же лежали на моей шее, большой палец продолжал совершать медленные, успокаивающие движения. — Если не из-за него... тогда что? Я твой начальник, это давит?
Мой мозг лихорадочно заработал, ухватившись за это соломинку, как тонущий.
Да! — закричала я внутри. — Именно это! Это безопасно, это понятно, это оправдание, которое он примет.
— Да, — прошептала я, и голос мой дрогнул, выдав фальшь, которую, я знала, он наверняка слышит. Но это была единственная дверь, которую я могла перед ним захлопнуть. Единственный бастион, за которым можно было укрыть свой главный, позорный секрет. Тот, которым я не готова была делиться ни с кем. Никогда. — Это... неправильно. Ты мой начальник. Я не должна... мы не должны...