— А что... потом?
Этот вопрос был и о планах на вечер, и о чём-то более масштабном, пока ещё пугающем и невероятном для меня.
Что будет после того, как я переоденусь? Что будет после сегодня? Что будет с нами?
Дима не ответил сразу. Он мягко улыбнулся, и в его глазах вспыхнули тёплые искорки. Он погладил тыльную сторону моей ладони большим пальцем — ободряюще, успокаивающе.
— Всё, что захочешь, — сказал он так же тихо, и его слова прозвучали не как обещание романтического свидания, а как дарование полной свободы выбора. — Абсолютно всё, Иветта.
И он отпустил мою руку, давая мне пространство для манёвра, для отступления. Но в его словах не было двусмысленности. В них было обещание. Обещание, что отныне наша общая история будет писаться только с моего позволения. И это было самым большим проявлением заботы, которое я когда-либо чувствовала.
Поток горячей воды должен был смыть усталость и напряжение, но он не мог смыть чувство странной, липкой неловкости, заполонившее меня изнутри.
Я стояла под почти обжигающими струями, и сквозь шум воды в ушах настойчиво звучал один и тот же навязчивый счёт: меньше суток.
Меньше двадцати четырех часов разделили поцелуй с незнакомцем в таинственной новогодней мансарде и… и всем, что случилось сегодня у меня с Димой.
И теперь эта внезапная близость с мужчиной, чьего лица я так и не разглядела, казалась какой-то чужеродной, ненужной и неправильной вставкой в нашу только начавшуюся историю.
Особенно по отношению к нему. К Диме.
Мысль о том, что его губы могут коснуться моих, а моё тело ещё недавно откликалось на прикосновения другого, заставляла меня чувствовать себя… грязной. Это было иррационально. Я не была ему ничем обязана той ночью. Наша общая история стартовала лишь пару часов назад. Но щемящее чувство вины и неловкости было сильнее всякой логики.
Я снова и снова проводила по коже мочалкой, до красноты, будто грубая ткань могла стереть не только пот и снег, но и само воспоминание, отполировать кожу до чистого листа. Я чувствовала себя глупо. Неправильно. Запутанно.
Резкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть и выключить воду. Сердце ёкнуло, забившись частым, тревожным ритмом. Я знала, что это, скорее всего, он. Договорились же. Но внутри всё равно всё съежилось от странной смеси стыда и предвкушения.
— Минуточку! — выкрикнула я сквозь дверь, и тут же, в панике, накинула махровый халат прямо на мокрое тело. Вода с волос стекала за воротник, вызывая мурашки, но я почти не чувствовала холода. Внутри всё горело от стыда и смятения. Из-за этого дурацкого чувства вины перед Димой за того незнакомца я даже не следила за временем.
Неужели я простояла под душем так долго?
Взгляд на часы подтвердил худшие подозрения: прошло целых сорок минут. Сердце упало. Я бросилась к двери и распахнула её.
За дверью действительно был Дима. В тёмных джинсах, плотном синем свитере и короткой дубленке цвета горького шоколада, он выглядел так, будто сошёл со страниц глянцевого журнала о стиле и приключениях. За его спиной кружил ледяной ветер, а я стояла перед ним вся мокрая, в распахнутом халате, с волосами, прилипшими к шее и лицу, и наверняка с абсолютно глупым и потерянным выражением лица.
Он моргнул несколько раз, словно не веря своим глазам. Затем, резко придя в себя, шагнул вперёд, схватил меня за талию и буквально втянул внутрь, одной рукой захлопывая дверь.
— Ты хоть понимаешь, насколько сейчас холодно? — прошептал он прямо у виска, его руки растирали мои плечи через толстый махровый халат, пытаясь согреть. — А ты вся мокрая. Ты в порядке?
Этого вопроса мне было достаточно. Мне дико хотелось выкрикнуть: «Нет, все очень, очень плохо! Я не знаю, как себя вести, я не знаю, что думать, и я чувствую себя ужасно из-за того, что ночью целовала другого!»
Но слова застряли в горле. Я просто стояла, не в силах вымолвить ни слова, и, наверное, мой взгляд выдавал всю мою внутреннюю панику и растерянность.
Дима внимательно посмотрел на меня, его брови сдвинулись. Он мягко, но настойчиво поднял мой подбородок, заставляя встретиться с его глазами.
— Иветта, — произнёс он уже гораздо тише. — Что случилось? Говори.
Я сделала глубокий, прерывистый вдох, словно готовилась нырнуть в ледяную воду. Пальцы сами собой впились в мягкую шерсть его свитера, цепляясь за его талию, будто он был моим единственным якорем в этом море стыда. И я выпалила, не давая себе передумать, выбросила эти слова, как обухом по голове: