— Я целовалась с незнакомцем. В новогоднюю ночь. В той мансарде.
Слова повисли в воздухе, острые и нелепые. Я тут же опустила глаза, не в силах смотреть на него. Щёки пылали таким огнём, что, казалось, сейчас задымятся. Вся моя поза, всё моё существо кричало об одном: об ожидании удара. Я мысленно уже видела, как его лицо искажается презрением, как он отстраняется, холодно бросает что-то вроде «доступная» или «легкомысленная», разворачивается и уходит. А я… а я буду собирать чемоданы, потому что после такого в одном городе, не то что в одной компании, оставаться невозможно.
Наступила тишина. Густая, давящая. Я слышала, как бьётся моё сердце — громко, глухо, как молоток по наковальне.
И сквозь этот грохот до меня донесётся его тихий, ровный голос.
— И…? — произнёс он.
Я рискнула поднять на него взгляд. На его лице не было ни гнева, ни отвращения. Его брови были удивлённо приподняты, а в глазах плавала какая-то сложная, интенсивная работа мысли. Он усердно о чём-то раздумывал, и это молчание было в тысячу раз страшнее любой вспышки.
— «И»? — прошептала я, не веря своим ушам. — Что значит «и»? Я только что сказала тебе, что…
— Ты сказала мне, что встретила Новый год не одна, — он перебил меня, его голос был спокоен и... аналитичен. Он не отпускал меня, его руки всё так же лежали на моих плечах. — Если уж на то пошло, то и я встретил его не в одиночестве. А с одной прекрасной девушкой.
Глава 28.
Моё сердце, только что колотившееся как сумасшедшее, на мгновение замерло, а затем упало куда-то в пятки.
— Оу, — вырвался у меня короткий, глухой звук.
И всё. Мозг тут же, предательски, начал лихорадочно прокручивать образы. Лиза. Это наверняка была Лиза — элегантная, собранная, идеальная. Та самая, что смотрела на него в офисе с таким обожанием, что его невозможно было не заметить. Острый, ядовитый укол ревности кольнул прямо под рёбра, заставив сжаться. Но тут же накатила волна стыда — а чего я, собственно, хотела? Сама только что призналась в том же. Имею ли я право вообще что-то подобное чувствовать?
Видимо, на моём лице всё было написано — и замешательство, и эта глупая, внезапная ревность, и попытка её подавить. Потому что Дима, не говоря ни слова, наклонился, скинул свои тяжёлые берцы, затем стянул дублёнку и отбросил её на ближайший стул. Взяв меня за руку, он уверенно, но без суеты, повёл к небольшому дивану.
Он сел и, не выпуская моей руки, легко усадил меня... прямо себе на колени. Я застыла, не зная, как реагировать. Одна его ладонь легла мне на спину, большая и тёплая, и начала медленно, успокаивающе гладить её через махровую ткань халата. Другая рука легла на моё колено, его большой палец принялся рисовать неторопливые круги по внутренней стороне бедра.
Это не было похоже на страсть. Это было что-то другое. Уверенное. Умиротворяющее. Будто он таким образом устанавливал новый уровень близости между нами, заявлял свои права, но делал это с такой осторожной нежностью, что сопротивляться было невозможно.
— С момента, как я последний раз верил в чудеса, прошло лет двадцать, — начал он, и его пальцы легонько перебирали складки моего халата на спине, рисуя невидимые узоры. — Всё было расставлено по полочкам. Работа, график, цели. Чётко. Предсказуемо. Без сюрпризов.
Я сидела на его коленях, завороженная ритмом его голоса и теплом его ладоней. Каждое слово он произносил медленно, обдуманно и весь его рассказ был похож не на исповедь, а на старую, мудрую сказку, которую рассказывают у камина долгими зимними вечерами. Мои пальцы бессознательно сжимали шерсть его свитера, и я ловила себя на мысли, что боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент.
— А потом в мою жизнь ворвалась одна особа, — его голос смягчился, приобрёл те сокровенные, интимные нотки, которые хранят для самых важных признаний. — И перевернула всё с ног на голову. Всю эту устроенную, строгую жизнь. Казалось, будто кто-то взял мой идеально расчерченный план и провёл по нему жирную и кривую линию ярким маркером.
Он смотрел куда-то поверх моего плеча, словно видел эти воспоминания прямо перед собой, а я сидела, боясь даже моргнуть, полностью поглощённая его рассказом.
— Она была… искренней. До мозга костей. И честной. В её глазах не было ни капли фальши, ни тени притворства. И в этой своей простой, человеческой правдивости… она была совершенна. — Его большой палец замер на моём бедре, и это крошечное, почти невесомое прикосновение ощущалось как раскалённая игла. — Она напомнила мне, каково это — просто быть собой. Не тем, кого хотят видеть в тебе другие. Или кем ты сам думаешь, что должен быть. — грустно усмехнулся он, а затем будто переключился между моментами и мягко улыбнулся. — Я вдруг начал видеть мир её глазами… радоваться мелочам, которые я давно перестал замечать. Смотреть на снег, как на чудо, а не на погодную неприятность, мешающую движению.