От этих слов сердце приятно дрогнуло. Я обняла его, прижавшись лицом к его груди, к твёрдым мышцам под дублёнкой. Он обнял меня в ответ, крепко, надёжно, и мы стояли так посреди тихой, заснеженной ночи, и время словно остановилось.
— Спасибо, — прошептала я ему в грудь. — За всё. За тайну, за сюрприз, за... доверие.
— Это только начало, — так же тихо ответил он, и его губы коснулись моей макушки. — Теперь иди спать.
Он медленно, нехотя, отпустил меня. Я поднялась на ступеньки, обернулась. Он стоял там же, высокий и тёмный на фоне снега, и смотрел на меня. В его взгляде было столько — и нежность, и гордость, и та самая решимость, с которой он, похоже, собирался перевернуть мою жизнь.
— Спокойной ночи, Дима, — сказала я.
— Спокойной ночи, Иветта, — ответил он. — И с днём рождения ещё раз. Пусть следующий год будет полон новых горизонтов. Вместе.
Я вошла в дом, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце стучало бешено, в ушах звенело от переполнявших эмоций. Два билета в Париж лежали в кармане, жаркие и невероятные, как сама мечта, которая теперь была неразрывно связана с ним.
Не удержавшись, я подошла к окошку, не включая свет. Там, в морозной тишине, ещё несколько минут стоял он. Глядя на дверь моего домика, он улыбнулся — тихо, счастливо, по-мужски уверенно.
Потом развернулся и ушёл в ночь — чтобы завершить дела здесь, чтобы подготовить всё там, чтобы через две недели наши жизни действительно начали новый виток.
Вместе. В Париже.
Глава 33.
Вернувшись с базы в реальность московского офиса, я думала, что наступит какая-то новая, сложная эра. Эра тайн, скрытых взглядов и необходимости прятаться. Но всё пошло по какому-то другому, невероятно светлому сценарию.
Работа поглотила с головой.
Показ третьего января, ради которого я и осталась в столице на Новый год, прошёл как один сплошной, яркий, счастливый вихрь. Всё, чему научил меня Алекс за первые недели, всё, что я подсмотрела у других фотографов, вылилось в чёткую, слаженную работу. Я уже не бегала со светоотражателями, а сама выстраивала свет для моделей перед выходом на подиум.
А Дима, проходя мимо с группой важных инвесторов, специально ловил мой взгляд. В его глазах не было начальственного одобрения — только та самая, тёплая, личная гордость, от которой крылья вырастали за спиной. Он кивнул, улыбнулся, и пошёл дальше.
А у меня внутри зажглась маленькая, уверенная мысль: я на своём месте. По-настоящему.
А потом началась подготовка к Парижу. Сумасшедшие, но такие сладкие хлопоты. Составление списков техники, утверждение концепции съёмок, бесконечные планерки с Мирой и Славой. Дни пролетали в приятной, творческой суете, где каждая минута была наполнена смыслом и предвкушением большого полёта.
И сквозь эту рабочую круговерть Дима вплетал ниточки нашего личного, только нашего мира. Он сдержал слово — не торопил, но и не отступал. Напротив, он мягко, но настойчиво создавал пространство, где мы могли быть просто Иветтой и Димой.
***
— Ты свободна сегодня после семи? — спрашивал он, заглядывая ко мне в съёмочную между совещаниями, его голос был тихим, для меня одной.
— Вроде да, если всё доделаю с реквизитом для парижской фотосессии, — отвечала я, стараясь не уронить объектив от неожиданности.
— Отлично. Тогда я забегу за тобой. Найдём какое-нибудь тихое местечко поужинать. Без пафоса. Обещаю.
И мы находили. Маленькие грузинские дворики с запахом хмели-сунели, уютные итальянские траттории, где пахло чесноком и базиликом. Мы говорили обо всём на свете — о фильмах, о смешных случаях из его студенчества, о моих первых провальных съёмках. Он слушал, подпирая подбородок рукой, и в его глазах не было скуки, только живой интерес.
***
Выходные он планировал с трогательной тщательностью.
— На Арбат не хочешь? — предложил он как-то в пятницу вечером по телефону. — Там сейчас не так много туристов. Пройдёмся, послушаем музыкантов. Я покажу тебе одно место с потрясающими круассанами. Не парижскими, конечно, но очень достойными.
— А не холодно? — сомневалась я, глядя в окно на метель.
— Со мной будет тепло, — парировал он, и в его голосе звучала та самая уверенность, против которой не было аргументов.
Мы гуляли, держась за руки, и он рассказывал истории про каждую старинную усадьбу. Потом пили глинтвейн из бумажных стаканчиков, и от его смеха, тёплого и грудного, у меня внутри и правда таял весь зимний холод.
***
Был и каток в Парке Горького. Я, естественно, отчаянно скользила и хватала его за руку.
— Я же предупреждала, что с коньками у меня не очень! — смеялась я, цепляясь за его непоколебимую фигуру.