— Знаешь, — начал он задумчиво, изучая узор на потолке, — я сегодня утром буквально отбивался от всех, как мог. Придумывал несуществующие встречи, срочные звонки... Всё лишь бы не ехать на этот скучнейший, предсказуемый корпоратив. — Он перевёл на меня взгляд, и в его глазах я увидела не насмешку, а странное понимание. — Здесь всегда одно и то же: отутюженные улыбки, натянутые разговоры о последних трендах, фальшивый смех и море шампанского, за которым все прячут свою скуку. Иногда кажется, что я уже знаю наизусть не только речь каждого, но и то о чём они молчат.
Он снова посмотрел на меня, и в его глазах заплясали весёлые, живые искорки, которых там не было секунду назад.
— А потом... потом появляешься ты. Вся такая решительная, с горящими глазами, с этим злополучным кексом, как с оружием возмездия... И знаешь, что ты сделала? — Он тихо рассмеялся, и это был искренний, тёплый звук. — Ты устроила, без всякого преувеличения, самый живой, самый незабываемый вечер за всю историю существования этого модного дома. Поверь, Слава там внутри, в зале, ещё минут десять будет хохотать, утирая слёзы. Так что, если честно... — он сделал паузу, давая мне осознать его слова, — я не злюсь. Я даже... благодарен тебе. Наконец-то случилось что-то настоящее. Что-то, что не было прописано в сценарии.
Я не верила своим ушам. Он... благодарен? Благодарен за публичный позор, за испорченный костюм, за то, что его почти втоптали в грязь лицом перед теми людьми?
— Но, — его голос стал тише, но твёрже, и он повернулся ко мне, его взгляд стал пристальным и серьёзным, заставив меня затаить дыхание, — мне дико интересно. Почему? Что я такого сделал, чтобы заслужить такую... креативную и полную искренности месть? — Он мягко улыбнулся, но в глазах не было насмешки. — Ты явно приняла меня за кого-то другого. И, кажется, этот «кто-то»... причинил тебе очень сильную боль.
В его голосе не было праздного любопытства или желания покопаться в чужих драмах. В нём звучало искреннее, неподдельное участие и желание понять.
И от этого вся моя защитная броня, всё напряжение, что сковывало меня последний год, вдруг дало трещину. В горле встал огромный, горячий ком из стыда, несправедливости и давней, невыплаканной обиды.
Слёзы, которые я так старательно сдерживала, наконец вырвались наружу, и я беспомощно всхлипнула, отводя глаза.
— Простите, — прошептала я, торопливо вытирая ладонью мокрые щёки. — Это... это очень глупо и непрофессионально.
— Ничего не глупо, ведь эта история тебя заставляет страдать, — тихо сказал Дмитрий. Его спокойный, лишённый осуждения тон стал последней каплей.
И я рассказала. Скомкано, путано, с долгими паузами, чтобы прогнать ком в горле. Я рассказала о встрече с Ромой, о его идеальных ухаживаниях, похожих на сказку. О больном отце в Омске, о деньгах на операцию, о всех своих сбережениях и займе у родителей. Я даже рассказала про те дурацкие эклеры, и про то, как лежала на асфальте, слушая, как он с той женщиной обсуждает, как легко «развёл очередную лохушку». Голос у меня дрожал, а пальцы бессознательно комкали край водолазки. Я не смотрела на него, боясь увидеть жалость или, что хуже, недоверие.
Когда я замолчала, в коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь приглушёнными звуками музыки из зала. Я рискнула поднять на него взгляд.
Дмитрий сидел совершенно неподвижно, его лицо было бледным под загаром. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, его глаза были широко раскрыты от шока.
— Он... он взял у вас все деньги? Всё, что вы копили на технику? И ещё у ваших родителей? — переспросил он, и его голос дрогнул от неверия. — Под предлогом помощи своему... отцу?
Я лишь молча кивнула, снова чувствуя прилив жгучего стыда за свою наивность.
— У вас... — он запнулся, проводя рукой по лицу. — У вас есть его фотография?
Я снова кивнула, пальцы сами потянулись к телефону. Руки дрожали, когда я листала галерею, пролистывая десятки снимков парка, чужих влюблённых пар...
И вот он. Один из тех самых снимков, что я не смогла удалить. Рома улыбается мне с экрана, его глаза подкупающе искренние.
Я молча протянула телефон Дмитрию.
Он взял его и замер. Его лицо стало совершенно безжизненным. Он смотрел на фотографию так, будто видел призрака.
— Но это... — он прошептал, а его взгляд метнулся с экрана на моё лицо и обратно. — Это же... я? — в его голосе прозвучала настоящая паника.
Он увеличил изображение, вглядываясь в каждую черту, каждый изгиб бровей, каждую морщинку у глаз.