Он посмотрел на меня, потом на свою мать, и в его глазах читалась невыносимая боль.
— Он мой брат-близнец, да? И вы... вы усыновили только одного из нас.
Светлана смотрела на Диму, и слёзы наконец покатились по её щекам, оставляя тёмные следы на безупречном макияже. Она не пыталась их смахнуть.
— Ты... как ты вообще... — она бессильно покачала головой, её голос дрожал. — Мы так хотели тебя уберечь от этого...
Она сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, глядя куда-то в прошлое.
— Твои родители... твои настоящие родители... погибли в аварии. Тебе не было и двух. Ты попал в детский дом... в другом городе. — Она замолчала, сглатывая комок в горле. — Мы с отцом не могли иметь детей. Поэтому решились на усыновление, а когда мы увидели тебя... такого испуганного, замкнутого мальчика... ты сразу стал нашим сыном. Мы тебя обожали с первой секунды.
Она посмотрела на него, умоляя понять.
— Нам сказали, что ты один. Что из родных никого не осталось. Никто, слышишь, никто не обмолвился ни словом о брате! — её голос сорвался на высокой ноте. — Мы бы никогда... Никогда не разлучили Вас, если бы знали! Мы взяли бы обоих! Я клянусь тебе!
Она замолкла, и в тишине кабинета было слышно лишь её прерывистое дыхание. Открытие, которое для Димы было ударом, для неё самой стало шоком.
— Значит... этот человек, этот Рома... — тихо проговорил Дима, и его голос был пустым. — Мой брат. И он тоже не знает о моём существовании....
Он медленно опустился в кресло напротив матери. Двое взрослых людей, раздавленных страшной правдой, которая тридцать с лишним лет хранилась за стенами этого роскошного дома.
Глава 7.
Светлана медленно провела ладонью по лицу, смахивая следы слёз, и её взгляд стал твёрже. Она снова посмотрела на фотографию, и в её глазах загорелась неподдельная боль.
— В каких же условиях должен был расти ребёнок... какой болью и нуждой должен был обрасти его мир, чтобы из него вырос... аферист? — её голос дрогнул от отчаяния и горечи. Она резко встала и подошла ко мне, её движения были порывистыми. Тёплые, чуть дрожащие пальцы обхватили мои холодные руки. — Дорогая моя девочка... Я даже представить не могу, через что тебе пришлось пройти. Через какой ужасный обман. Я не могу вернуть тебе то время и ту веру, но всё, что было украдено у тебя и твоих родителей... всё до копейки будет возмещено. Это наш долг. Наша обязанность. Я чувствую свою вину в этом, понимаешь?
Её искренность была такой оголённой, что у меня в горле снова встал комок. Но я мягко покачала головой, пытаясь высвободить руки.
— Светлана, спасибо. Но... ничего не нужно. Это всё в прошлом. Я справилась, я сама всё заработала за этот год. Я... я не могу взять ваши деньги.
— Это не обсуждается, — раздался твёрдый, как сталь, голос Димы. Он не смотрел на нас, уставившись в окно в потёмках кабинета, но каждое его слово было весомым и окончательным. — Мама права. Это вопрос принципа. И он будет решён.
Светлана, видя моё смущение, не стала настаивать. Она глубоко вздохнула, словно сбрасывая с себя часть тяжести, и неожиданно обняла меня за плечи. Это был лёгкий, почти материнский жест.
— Хорошо, хорошо, не будем сейчас об этом, — она сказала мягче, давая понять, что разговор отложен, но не закрыт. — Но вы оба останетесь ужинать. Я не позволю вам уехать в таком состоянии. Особенно тебе, — она бросила взгляд на Диму, в котором читалась и забота, и понимание.
Дима закатил глаза с таким знакомым, почти подростковым раздражением.
— Мама, ещё один пафосный ужин в окружении пяти десятков человек, которые будут шептаться у меня за спиной? Спасибо, нет. У меня и так был весёлый вечер.
Усмехается он, глядя на меня, чем смущает ещё больше. Мне до сих стыдно за проделку с кексом.
— Я не об этом, — Светлана улыбнулась, и в её улыбке появилась хитрая нотка. — Я говорю о малой столовой. Там, где мы завтракаем. Тихо, уютно, и я даю слово, что никто, абсолютно никто не войдёт без моего личного разрешения. Только вы двое. Накормлю вас чём-нибудь простым и вкусным, без всякого пафоса.
Мне стало неловко. Ситуация принимала слишком личный оборот. Я поймала взгляд Димы, пытаясь понять, что он думает.
Он посмотрел на меня, потом на мать, и в его глазах мелькнуло облегчение. Видимо, идея уединения показалась ему единственно приемлемой в этом хаосе.
— Хорошо, — коротко согласился он, беря инициативу в свои руки и снимая с меня груз принятия решения. — Но только если ты выполнишь своё обещание насчёт посторонних.