— Хочешь смотрителем на маяк? — предложил адмирал.
Но болезнь приковала Василия на три года к постели.
А потом врачи запретили ему работать. Часто одесситы видели на Приморском бульваре седого моряка. Он едва передвигал ноги. Его прищуренные глаза смотрели на море, на волны, которые когда-то вынесли его на берег, а потом погребли подводную лодку сына. Рядом со стариком часто был юноша в морской форме, Михаил Чумак, воспитанник мореходного училища. Старик переводил взгляд на еще тонкую шею внука, на его пылавшие щеки. Он вспоминал, как однажды пришел к скале, незыблемо стоявшей у моря, и вдруг увидел трещину, расколовшую гранит. Из этой узкой расселины выглядывал крохотный бледный росток, пробивавшийся сквозь камень к свету. И Василий думал о жизни — слабой, как скала, разрушаемая ветром, — и сильной, как росток, тянущийся к солнцу…
Слава деда оказалась нелегким испытанием для Михаила Чумака. Успехи проходили незамеченными — внук потемкинца другим быть не должен, — а за каждую ошибку взыскивали вдвое. И Михаил был всегда первым, вызывался в самые трудные и опасные рейсы. Потом навалилась болезнь…
Вадим незаметно наблюдал за постаревшим лицом капитана, жалел его строгой мужской жалостью и старался, чтобы тот этой жалости не замечал.
«Поиск» уже давно шел в открытом море, имея на борту, кроме команды, двух докторов наук, трех кандидатов, лаборантов и водолазов. До капитанского мостика часто долетали громкие голоса споривших ученых, в которых иногда слышалась такая запальчивость, что матросы перемигивались.
— Иногда нам кажется, что твердая земля — это нечто более реальное, чем море, которое вечно движется и вечно меняется, — говорил один из ученых, Но на самом деле море, а не земля — видимая нами сущность мира. Да и сама земля только кажется нам застывшей, а ведь она похожа на море, только ее волны более устойчивы во времени.
Капитан Чумак прислушивался к словам ученого и смотрел на море. Оно вздыхало, медленно напрягая мускулы — волны. И, вслушиваясь в голос моря, капитан выпрямлялся, молодел, у него остро блестели глаза, на щеках загорался румянец. Капитан Чумак встретился со своей юностью. Он узнавал свежий ветер, острые крылья чаек и пьянящий запах морской воды. Приходили слова, когда-то читанные в книгах и вдруг вытолкнутые памятью, как свои, идущие из самого сердца:
«Здравствуй, море!
Зелено-серое, с глазами сфинкса. С искрами солнечных лучей и голубой чашей неба, спрятанной на дне твоем. Я твой, море. Я твой потому, что никогда не остановятся твои волны, и никогда не затихнут мои желания, мои чувства водовороты ненависти, прибои любви, тихая рябь грусти и раздумья. Мои мысли озаряют мятежную вселенную, как молнии, вспыхивающее над разъяренными волнами. И весь этот бушующий мир стихий заключен в недолговечном теле. Человек стареет, слабеют его мышцы, холодеют руки и ноги, а море все еще бушует в нем. И человек переливает это море в свои удивительныедела, которые останутся жить после его смерти и в которых будет волноваться и шуметь море, как прибой в морской раковине.
Здравствуй, море!»
С каждым днем капитан Чумак становился все спокойнее и увереннее в себе. Очевидно, море устраняло следы болезни. Вадим попытался напомнить капитану об училище, но Чумак нахмурился и перевел разговор на другую тему.
На третьи сутки плавания произошел странный случай. В час ночи вахтенному понадобилось разбудить капитана. Он постучал в дверь каюты, и тотчас из-за двери чей-то голос прошамкал:
— Кто там?
Вахтенный решил, что к Чумаку зашел в гости старик-профессор, начальник экспедиции. Он ответил:
— Мне нужен капитан.
За дверью послышался шорох, звон разбитого стекла. Вахтенный ждал. Шорох повторился, все затихло. Вахтенный опять постучал в дверь. На этот раз никто не ответил.
Тогда испуганный матрос разбудил Вадима. Вдвоем они подошли к капитанской каюте. Дверь открылась. Чумак стоял на пороге. За ним на полу блестели осколки стакана. Кроме капитана, в каюте никого не было.
— В чем дело? — резко спросил Чумак.
— Видны огни города. Вы просили разбудить вас.
— А почему разбудили помощника?
— Мне показалось, у вас кто-то чужой, — растерялся матрос. — И долго не открывали…
— Вы ошиблись, — сказал капитан.
Вахтенный растерялся еще больше:
— Я слышал чужой голос…
— Вам отвечал я, — твердо произнес Чумак и обратился к Вадиму: Можете идти к себе.
Утром капитан появился на палубе с завязанной щекой. Он заметил пристальный взгляд своего помощника и проворчал, как бы про себя;