Громов окидывает меня взглядом с головы до пят, останавливая его на ноже. Теперь рука дрожит еще сильнее, и это видно невооруженным взглядом.
Илья снова смотрит на мое лицо.
– Так объясни, – обманчиво спокойным тоном предлагает он, а я качаю головой. – Марта, давай-ка я расскажу тебе, что будет дальше.
Он делает шаг ко мне, а я взмахиваю ножом.
– Не подходи ближе! – выкрикиваю, но выражение лица Ильи не меняется.
– Я выхвачу этот нож, приставлю его к твоему горлу. Возможно, сделаю надрез, чтобы ты осознала, насколько твое поведение небезопасно для тебя самой. Тогда ты начнешь говорить. А если нет… я все равно все узнаю. Найду способ тебя разговорить. Только нож у горла покажется тебе сказкой по сравнению с тем, что я могу с тобой сделать. Говори, Марта.
– Нет, – качаю головой, прикусив нижнюю губу. – Я не могу.
– Что ж, – вздыхает Илья. – Ты сама напросилась.
Напрягаюсь всем телом, готовясь отразить атаку Громова. Но к чему я точно не готова, так это к тому, что он сделает выпад вперед, и я отброшу нож, чтобы не дать ему напороться на острие.
Илья пользуется этим. Хватает меня за горло и, протащив несколько шагов, впечатывает спиной в стену.
– Кто заказчик?! – рявкает он, а я сжимаюсь от волны ярости, которая накрывает меня с головой.
Глава 20
Илья
Ее мало разорвать.
Растерзать на мелкие ошметки и вышвырнуть.
Я мог бы. И даже без помощи Марты отыскал бы заказчика. Гордей продолжает копать для меня информацию. По дороге от Родимского я набрал брата. Правда, он не ответил. Уже утро, а, значит, он спит. Но оставил для него голосовое сообщение, в котором изложил подробности этого дела. Без его помощи могу не справиться.
Только вот если я убью Марту… не уверен, смогу ли сам пережить последствия.
Рано или поздно я бы наверняка оправился от этого. Но у меня просто не поднимется рука.
Сучка такая! Подставила меня, выстрелив в Родимского. Никто не будет разбираться, в моей ли руке был пистолет во время выстрела. Достаточно того, что его держала моя бывшая, которую я сам же и привел в дом Максима Алексеевича.
Впечатываю ее в стену, встречая испуганный взгляд широко распахнутых глаз.
– Говори, – цежу и сжимаю тонкую шейку. – Я жду.
– Илья, – хрипит она и цепляется за мою руку. Но ладонь будто заклинило, и я даже при всем желании не смогу ее оторвать от шеи Марты. – Мне нечем… нечем дышать.
– Говори, твою мать! – рявкаю и легонько бью Марту затылком о стену.
Она качает головой и смотрит на меня таким взглядом, что внутренности скручивает в узел. Как будто до сих пор любит. Как будто ей не наплевать, что со мной будет. Но если бы это было так, она бы не выстрелила. Марта слишком умна, чтобы не осознавать последствия своего импульсивного поступка.
– Илья, – хрипит она еле слышно.
В этот момент в моем больном мозгу что-то щелкает, и атмосфера в комнате меняется, а температура подскакивает примерно до той, что царит в аду.
Я начинаю обращать внимание не на страх в глазах Марты и то, как она царапает мои руки. А на то, как ощущаются эти царапины. На то, как она облизывает розовым языком свои губы. И то, как мое тело вжимается в ее мягкое и податливое. Я до сих пор помню, как она ощущается подо мной.
Зря я это вспомнил прямо сейчас, потому что мозги отключаются, и я одупляюсь только тогда, когда вгрызаюсь в рот Марты яростным поцелуем.
Кусаю ее губы чуть не до крови, выплескивая всю злость на нее. Сразу проникаю внутрь, и наши языки начинают безумный танец. Настолько сумасшедший, что я даже не могу насладиться этим поцелуем. Я просто ничего толком не чувствую. Губы онемели, а язык так быстро скользит по языку Марты, что не успевает собирать ее вкус.
Отпустив шею, хватаюсь за вырез платья и, дернув в стороны, разрываю тряпицу. Сдергиваю вниз чашечки бюстгальтера и накрываю упругие полушария груди ладонями. Сминаю так жестко, что Марта вскрикивает и хватает меня за волосы. Тянет их, при этом продолжая посасывать мой язык.
– Илья, – стонет она мне в рот.
– Сука, – шиплю. – Ненавижу, – добавляю и, крутанув Марту, нагибаю над диваном.
Она едва успевает выставить перед собой руки, чтобы не впечататься в сидушку лицом.
Задираю ее подол, разрываю трусики и касаюсь складочек пальцами. Влажная, зараза. Такая мокрая, что, кажется, даже ее бедра испачканы удовольствием.
Расстегиваю ремень и вытягиваю его из петель.
– Терпи и принимай, – рычу, а потом, сложив ремень вдвое, шлепаю по аккуратной попке. Несильно, но звук выходит такой, будто я прохожусь по нежной коже плеткой.