— А что скажет Аглае?
Господи боже! Ну какой ты! — мягко пожурил его Паскалопол. — Тебе-то что за дело до слов кукоаны Аглае? Она не имеет никакого права вмешиваться, это совершенно ее не касается. Отилия — дочь твоей жены, не так ли? Ты воспользовался ее деньгами без всякого письменного документа — это правда или нет? В таком случае ты должен возместить их. Да что ж тут говорить, ведь ты любишь Отилию!
— Я ее не оставлю, — уклончиво заявил Костаке.
— Я сам знаю, что не оставишь, но в таких делах всегда следует, чтобы документы были в полном порядке. Ты, конечно, можешь дать ей деньги, можешь завещать их...
Костаке испуганно вздрогнул.
— Но тут вопрос не только в деньгах, — продолжал убеждать его Паскалопол, — завещание можно опротестовать, да и нуждается ли Отилия в твоих деньгах? Ты человек крепкий, когда там еще соблаговолишь умереть. Отилии необходимо достойное положение, которое будет почетным и для тебя и не вызовет никаких кривотолков.
— Удочерение — дело очень хлопотное, надо обращаться в суд, пойдут всякие издержки, у меня денег не очень-то много. Я ведь не отказываюсь, но позже, немного погодя.
— Не будь мелочным, Костаке! Никаких тут особых хлопот нет! Я поручу все моему юристу. Тебе это не будет стоить ни гроша. Я плачу ему ежегодно.
— Вот как! — обрадовался дядя Костаке.
— Разумеется! Ну, так что скажешь, предпринимать ему первые шаги?
— Да, да! — вполголоса согласился Костаке, снова озираясь по сторонам. Внезапно он покраснел. На пороге двери в вестибюль, которую от сидящих за столом немного заслоняла высокая печь, стоял в полутьме Стэникэ.
Увидев, что его обнаружили, он шагнул вперед и весело сказал:
— Я думал, что домнул Феликс здесь, хотел с ним кое о чем поговорить. И вдруг слышу: юрист, удочерение... Вы хотите удочерить домнишоару Отилию? Превосходно! Восхитительно! Я займусь этим! Абсолютное соблюдение тайны.
Костаке в отчаянии ловил взгляд Паскалопола, который спокойно ответил:
— Вы нас неправильно поняли. Мы говорили о другом, о делах, связанных с моим имением.
Стэникэ взглянул на него дерзко и недоверчиво и, прикинувшись, что спешит, вышел в другую дверь, которая вела во внутренние комнаты. Разыскав Отилию (ему вовсе не о чем было говорить с Феликсом), он таинственно сообщил ей:
— Я слышал хорошую новость. Дядя Костаке удочеряет тебя.
— Вы недослышали!
— Я? — величественно удивился Стэникэ. — Не беспокойся: абсолютная тайна.
И действительно, хотя Стэникэ и шпионил в пользу Аглае за домом Костаке, как бы случайно входя в одну дверь и выходя в другую, но в течение нескольких недель он не вымолвил ни слова о том, что подслушал.
Феликсу, которого дядя Костаке послал узнать, как себя чувствует Симион, снова жаловавшийся на болезни, показалось, что Аглае ничего не знает о плане Паскалопола. «Возможно, — подумал он, — что она перестала интересоваться вопросом, в который, в сущности, не имела никакого права вмешиваться, или, наконец, слишком занята болезнью Симиона».
В самом деле, старик, который, как всякий ипохондрик, стремительно переходил от одной навязчивой идеи к другой, выглядел не на шутку больным. Глаза его налились кровью и смотрели в одну точку, а живот страшно раздулся, точно под платком, в который Симион вечно кутался, был спрятан мяч. Он жаловался на сердцебиение после еды, на то, что сердце его колотится все сильнее и сильнее и уже не может успокоиться.
— С ума ты сошел с твоей ипохондрией! — кричала Аглае. — С чего ты взял, что у тебя сердцебиение?
Но, приложив руку к его груди, она вынуждена была признать, что с сердцем у Симиона что-то неладно. Симион, подметивший кое-какие особенности своего пищеварения, был убежден, что все тело у него заполнили газы, которые душат его. Стэникэ привел Василиада. Врач, который во время визита к Костаке так выставлял напоказ свои знания, на этот раз не смог поставить никакого определенного диагноза и охотно соглашался с любыми предположениями Аглае и Стэникэ. Симион разделся и улегся в постель, с которой не вставал ни днем, ни ночью, с беспокойством наблюдая за собой. Он уже не ел, не вышивал, его точила меланхолия. Прежде такой молчаливый, он докучал Аглае болтовней и, заверяя, будто он при смерти, озабоченно выспрашивал, долго ли она будет его помнить, и распоряжался насчет завещания. Преисполнившись доверия к Феликсу, Симион заводил с ним разговор на волновавшую его тему:
— Я умираю, у меня тяжелая болезнь, неизвестная врачам, — говорил он. — Вот, такова жизнь! Я боролся за идеал, за искусство, а теперь должен все покинуть. Не забывайте меня, домнул Феликс, не забывайте меня.