На другой день Феликс нетерпеливо ждал прихода почтальона, но никакого письма не было. Он начал подсчитывать: Отилия приехала поздно ночью и лишь на следующий день нашла время написать ему. За день письмо не дойдет. Но и на третий день — ничего. Феликс еще продлил срок в пользу Отилии. После недели уступок и выдуманных оправданий Феликс впал в уныние и опять пришел к выводу, что Отилии нет до него никакого дела. Он все чаще бывал в городе, обедал в ресторанах, вместе с товарищами посещал пивные и иногда возвращался домой к утру, под хмельком. Никто не спрашивал у него отчета, никто не интересовался им. Ему начинал нравиться этот вольный образ жизни. Он познакомился с несколькими эмансипированными студентками, которые отличались сомнительными манерами и наряду со студентами принимали участие в увеселениях. Одна из них проводила его до дому и намекнула, что хотела бы подняться к нему в комнату — посмотреть, как он живет. Феликсу показалось, что он этим оскорбит Отилию, и он не пригласил к себе барышню, которая пришла в негодование и довольно недвусмысленно обвинила его в ненормальном отношении к женщинам. Тогда он стал избегать товарищей по развлечениям и уже в одиночестве храбро ходил по кабачкам, каждый день посещая другой. Этот способ открывать новые для себя явления жизни, встречать невиданных раньше людей некоторое время забавлял его, и он положился на волю случая, оправдываясь тем, что ему, как медику, надлежит узнать все теневые стороны общества. Однажды вечером чья-то сильная рука сжала его руку. Обернувшись, он очутился лицом к лицу со Стэникэ — упитанным, хорошо одетым, с развевающимся галстуком «а ля лавальер» на шее.
— Как поживаете? — вежливо спросил его Феликс, желая скрыть, что встреча ему неприятна.
— Я застрелюсь! — без тени отчаяния громко объявил Стэникэ.
Феликс вопросительно посмотрел на него.
— Дорогой, мне сию минуту нужно не меньше двухсот лей, а я не могу их достать. Симион, мой тесть, — ничтожество, рамоли, у него нет ничего, кроме заляпанного красками картона, а дядя Костаке — скаред.
Феликс заподозрил, что Стэникэ хочет попросить у него денег, и жестом выразил сожаление. Но кандидат на самоубийство понял его:
— Не беспокойтесь, дорогой, разве я не вижу, что У вас нет ни гроша. Извозчик! Извозчик!
Извозчик подъехал к ним, и Стэникэ втолкнул Феликса в экипаж, прежде чем тот успел узнать, куда его везут.
— У меня есть идея! — объяснил, сидя в экипаже, Стэникэ. — Посмотрим, что получится.
Они сошли недалеко от улицы Липскань, перед скромным на вид рестораном. Однако кельнеры были во фраках, а большой зал с красиво убранными столиками заканчивался каким-то подобием сцены, на которой стояли самые громоздкие из инструментов оркестра. Ресторан пустовал, хотя было уже восемь часов вечера. Стэникэ, которого учтиво провожали два кельнера, вошел вместе с Феликсом через боковую дверь в маленькую комнату, где кельнер сейчас же зажег электричество. В комнате стояли диван и стол, на столе — ведерко для шампанского, стены были украшены банальными картинами.
— Ну как, неплохо?—спросил Стэникэ. — Ночной кабачок! Здесь делаются большие дела. Мне бы одно такое — и я не нуждался бы больше в адвокатуре. Что вы будете есть?
Узнав, что Феликс еще не обедал, Стэникэ сам выбрал и заказал кушанья и потребовал вина, давая подробные инструкции относительно его букета и температуры. Кельнеры слушали внимательно и даже подмигивали. Стэникэ им, очевидно, был хорошо известен.
— Хорошо, домнул! Сию минуту!
— Послушай, Жан (видите, вот этого я освободил от военной службы), — сказал Стэникэ, — хозяин здесь?
— Здесь! Позвать?
— Нет, нет, не теперь!
Стэникэ и Феликс принялись за еду и питье. Прозрачное, пенистое, чуть горьковатое вино одурманило юношу. Стэникэ громко разглагольствовал, сожалел о прошлом, бил себя в грудь по поводу упущенных грандиозных возможностей, клялся, что в будущем его ждут почести, и время от времени обещал застрелиться. У Феликса, невольно ставшего разговорчивым, вырвалось имя Отилии.