Только теперь Астра пристальнее всмотрелась в картину и заметила позади рыжекудрой всадницы призрачный силуэт, повторяющий очертания ее фигуры. Вероятно, остальная публика тоже увидела «вторую Маху» – в зале началось оживление, послышались реплики, приглушенный говор. Присутствующие обменивались впечатлениями.
– Дочь короля Аэда, – задумчиво вымолвил Баркасов. – Признаться, я не знаток ирландских саг. А вторая наездница в глаза не бросается, я вообще принял ее за световой эффект – Игорь большой мастер подобных штук. Сейчас пошла мода добавлять в краски разные химические соединения, и он быстро освоил новшество, даже привнес свое ноу-хау.
– Какое именно?
– Это его секрет.
– Двойник на заднем плане, – хмыкнул Карелин. – Интересный прием.
«Аэд, — рассуждала в уме Астра. – Почти Аид – у древних греков повелитель подземного царства, правитель мира мертвых. Неужели все мифы вырастают из одного корня и питаются одними соками, как листья древа жизни?»
– Сфинкс не даст ему шанса, – прошептала она Матвею.
– Кому?
– Домнину. Он пророк. Поэтому обошлось без загадки.
– Что ты имеешь в виду?
Карелин совершенно забыл о Ларисе. Зато она постоянно бросала на него ревнивые взгляды.
– Браво! – закричала она, как в театре, и громко зааплодировала. – Маха восхитительна!
Картина ей понравилась, но она выражала бурный восторг с одной целью: обратить на себя внимание Матвея. Лариса не настолько любила живопись, чтобы хоть на секунду отвлечься от мыслей о любовнике. Тот и бровью не повел. Она сильно прикусила губу – даже солоноватый вкус крови не отрезвил ее.
Астра поискала глазами Маслова: того нигде не было. Оратор не вынес провала своих славословий или триумфа ненавистного друга? Куда он подевался? Где-то прячется, заливая досаду коньяком, или улизнул по-английски, не попрощавшись?
Александрина, ни жива ни мертва, находилась на грани обморока. Все ее усилия оказались напрасны. Домнин, негодяй, оставил в мастерской не ту картину… нарочно, чтобы в очередной раз повеселиться. Бешенство и обида на свою глупость мутили ее рассудок. Боль в затылке возобновилась, от нее подступала к горлу тошнота.
Приглашенные обрушили на художника шквал аплодисментов и восторженных криков. Мэтр принимал поздравления, благодарил. Он не смотрел на мачеху.
Инга Теплинская, наоборот, не спускала с нее глаз.
Публика сгрудилась возле полотна, громко обсуждая неподражаемую манеру живописи Домнина, игру света и тени, загадочное мерцание красок и, главное, мощную и темную эротику его женских образов. В их прихотливой безудержной чувственности таилась смерть.
Возня и пьяные крики у входа заставили Астру насторожиться.
– Что там случилось?
Глава 33
Вдовы – особая порода женщин. Благочестивая Юдифь, например… или та же герцогиня Альба – представительница знатной испанской фамилии, прославившейся жестокостью и богатством. Мужа первой убили враги, вторая сама поручила своему врачу отравить супруга. Клеопатра тоже была вдовой. Смерть ее мужа-фараона остается в истории темным пятном. Злые языки утверждают, что именно связь с египетской блудницей погубила Цезаря, потом Марка Антония.
Этот список можно дополнить множеством громких имен роковых женщин. Объединяет их одно – каждая тем или иным образом является источником смерти для мужчины, разыгрывает интригу Эроса, несущего на своих крыльях наслаждение и гибель.
Об этом ли думала Инга Теплинская, разглядывая «Обнаженную Маху» и сравнивая ту с Махой одетой, Александриной Домниной, предположительно любовницей ее покойного мужа? Или о чем-то другом? Но обе красавицы не могли оставить ее равнодушной. Сердце Инги обливалось кровью. Она по всем статьям проигрывала распутнице. Волосы цвета меда… мягкие на ощупь, пахнущие луговыми травами… вероятно, они свели Мишу с ума.
На картине, несомненно, изображена она же: Санди, Александрина, вдова отца художника. Тоже вдова! Их сходство не фотографическое, а скорее образное, исполненное глубокой внутренней связи. Сойди Маха-всадница с полотна, она не затмила бы Маху в шифоновом платье. Женщины дополнили бы друг друга, как ночь дополняет день.
«Не надо было мне приходить сюда, – с горечью подумала Инга. – Астра рассудила правильно, а я ее не послушалась. Теперь она станет свидетелем моего поражения. Чего я добилась? Вероятно, она сравнивает меня с этой рыжекудрой соблазнительницей и понимает, почему мой муж увлекся ею. Санди – само искушение; а я – сама серость. Я перестала быть для Миши единственной и неповторимой, сильфидой, порхающей в лунном свете среди ночного сада. Ему захотелось солнца, жарких ласк и неистовых поцелуев, ярких красок и ярких переживаний, любовного огня, а не поэзии сумерек».