Хриплый крик сверху:
— Судно снова управляется!
— На фор-брасах! Приготовиться к постановке на якорь! — ревел «Старик».
«Гамбург» развернулся и прекратил дрейф. Судно было спасено.
«Старик», тяжело дыша, продолжал держать включенный мегафон у рта, и свист его прерывистого дыхания разносился вокруг.
К нему поднялся Циммерман:
— Вода в помещениях: в носу — три фута, в миделе — три с половиной, в корме — три с половиной фута, — доложил он. — Пока не прибывает.
— Повторять замеры через каждые десять минут!
Мы медленно приближались к берегу, который надвигался на нас темной полосой в серой пелене дождя.
— Готов ли якорь к отдаче? — крикнул «Старик» первому офицеру.
Тот, стоя у форштевня, ответил:
— Готов якорь к отдаче!
Судно медленно поворачивалось по ветру.
— Приготовиться на марселе! Отдать якорь! — командовал «Старик» с мостика.
Громко хлопая, паруса полоскались на ветру, якорная цепь с грохотом скользила в воду.
Здесь с бака доносится крик:
— Обрыв якорной цепи левого борта!
— Отдать якорь правого борта!
Грохот и звон внезапно прекратились. И в наступившей тишине послышались три коротких металлических удара, как будто бы кто-то железным молотом ударял по металлическому корпусу судна. Мы все оцепенели. Только парусный мастер продолжал брюзжать:
— Это домовой стучится!
В это время впереди треснула переборка и вслед за этим хлопнула откинутая крышка люка. Шатаясь, наверх выскочил Циммерман, сделал несколько заплетающихся шагов и рухнул, как подкошенный. За ним спешил Франц Бёлер.
— Лопнула цепь правого борта, — кричал он.
Мы столпились вокруг Циммермана. Он стоял на коленях, подняв лицо вверх. Я вытер его лоб мокрой тряпкой. И тут мне бросилось в глаза, что волосы на голове Циммермана начали седеть… прямо на глазах…
— Якорь-цепь порвалась, — переводя дух, повторил Бёлер, — а звенья пробили борт… три звена один за другим… совсем рядом с головой Циммермана… Еще немного, и вдова получила бы его голову…
— Приготовить ракеты! — скомандовал «Старик» с кормы.
Нас пронизала страшная догадка: ракеты… сигнал бедствия… это был конец!
«Гамбург» снова развернуло наискосок к ветру и в бешеной пляске волн понесло на берег. Никакой надежды восстановить управляемость! Беспомощного, как бревно, несло его под ударами волн и шквальными порывами ветра.
Толчок… удар, потрясший корпус судна, и снова, и снова толчки… Нас выбросило на банку во второй раз!
Подали сигнал бедствия. Ракеты поднялись высоко над реями с разорванными в клочья парусами.
— Приготовить лодки! Всем захватить документы! — приказал «Старик».
Мы помчались в свой кубрик. На бегу я наткнулся на Йонаса, который обхватил меня рукой и показал на отверстие в переборке:
— Крысы!
Они выскакивали одна за другой, громадные, упитанные от пшеницы нашего груза, с острыми мордами и длинными хвостами. Настоящие исчадия ада!
— Крысы! — громко закричал Йонас.
Это послужило сигналом. Бёлер, Йонас и Фляйдерер с криками ярости набросились на крыс, и началась настоящая охота. Они топтали их высокими сапогами, они бросали в них корабельные гвозди, они размахивали и били по палубе и переборкам вымбовками от шпиля. Казалось, что в охоте на крыс нашла выход вся ярость, порожденная нашим отчаянным положением и лишениями последних дней и ночей. Как помешанные, преследовали мы крыс в бешеной гонке.
Фляйдерер сбил одну из крыс вымбовкой. Он схватил ее за хвост и поднял над собой в вытянутой руке. Крыса была еще жива и отчаянно визжала, почти как человек. Она бешено извивалась, пытаясь укусить Фляйдерера и вырваться. Он с размаху размозжил ее о переборку…
Было около пяти часов пополудни. Наступило время прилива. Снова усилился шторм, и постепенно сгущалась темень.
— Сколько воды в трюме? — крикнул «Старик» Циммерману.
— В носу четыре фута, в миделе — четыре с половиной, — последовал ответ.
Вскоре после пяти часов со стороны Кингстона подошел спасательный катер и взял команду на борт.
«Старик» стоял у форштевня, и я сумел рассмотреть его лицо. Оно было бледно-восковым. Он стиснул губы и неподвижным взглядом смотрел на полуразрушенный остов «Гамбурга».
В Дублин нас доставили глубокой ночью. Провезли темными улицами незнакомого города и разместили в приюте Армии спасения. Там не было ни капли спиртного, только чай и сэндвичи.
Солдаты Армии спасения начали петь набожную песню, и мы должны были им подпевать. Слов мы не знали, но мелодия была из тех, что входила в круг наших корабельных песен при авральных работах. Так и пели мы со скрещенными на груди руками: