— Нельзя, этот парень совершил кражу.
— Он украл ветчину, — возразил Мэнтей, — потому что очень нуждается в деньгах. Его мать серьезно больна, и он хотел послать ей денег.
— И ты веришь этому?
— Да, верю, — с убеждением сказал он.
По-честному, я и сам думал так же. Этот бедный, плачущий юноша, в общем-то, никаким вором и не был. В его пользу было и заступничество Мэнтея. Однако должна быть дисциплина. И я не мог помиловать его, как бы мне этого не хотелось, даже ради Мэнтея.
— Посмотри-ка, товарищ Мэнтей, — я говорил, насколько мог, в дружеском тоне. — Ты должен это понять. Пусть я прощу ему сейчас этот проступок. Но после этого можно ждать, что завтра ко мне придет любой подлец, и скажет: «Когда тот парень украл ветчину, ты закрыл на это глаза. А я, что, не такой?» И куда же мы придем? Нет и нет! Юноша должен понести свое наказание. И, кроме того, подумай, что скажут там, снаружи? «В лагере добровольной рабочей повинности сброд воров»!
— Мне наплевать на то, что скажут снаружи, — грубо ответил Мэнтей, — но далеко не безразлично, что станет теперь с этим парнем. Когда этот несчастный вернется домой, где больная мать и безработный отец, и объявит, что изгнан за воровство, поверь мне, этим дело не кончится…
Я встал. Мы были одного роста, и наши взгляды встретились в упор.
— С меня достаточно, — сказал я жестко. — Все остается так, как я решил. Баста! Отправляйся спать!
Он постоял еще мгновение, играя желваками, затем повернулся и вышел. Я снова остался один.
Впервые я почувствовал противоречие жизни со всей остротой: здесь — участь отдельного человека, там — благо коллектива, общества. Я сделал выбор в пользу коллектива и был уверен, что буду поступать так и в дальнейшем, как бы тяжело мне при этом не было.
При построении на следующее утро дрезденец уже отсутствовал. Я позаботился о том, чтобы он покинул замок еще на рассвете. Мне бросилось в глаза, насколько расстроенными и вялыми были люди в колоннах, но я промолчал. «Они снова придут в себя», подумал я. У меня еще не было достаточного опыта руководства людьми, но я твердо знал уже тогда, что упрямство нужно душить в зародыше, иначе оно может перехлестнуть через край.
Вечером, когда колонны вернулись и, как обычно, обедали, в столовую пришел я.
— Приятного аппетита, — сказал я.
Никто не ответил. Беседа за столом прекратилась, однако ощущалось какое-то напряжение. За одним из столов они сомкнули головы и пошептались. После этого кто-то пробубнил вниз под стол:
— Этому мы пересолим ветчину!
Раздался смех. Я поднял голову и посмотрел в этом направлении. Сразу стало понятно, от кого исходили эти слова: Мэнтей!
— После обеда всем быть в зале для собраний! — объявил я громко.
Все притихли, но потом говор усилился.
Я понимал, что теперь наступил решающий момент. Если я уступлю, то они выйдут у меня из подчинения навсегда. Рухнет дисциплина в лагере. Я не мог разочаровать Лампрехта таким результатом…
Через полчаса все собрались в большом помещении, которое служило нам для проведения собраний. Стоял ноябрь, и снаружи было уже темно. В мерцающем свете свечей по стенам метались тени голов. Я вышел и встал перед ними.
— Товарищи! — обратился я к ним. — Вы все знаете, что здесь случилось вчера. Я должен был удалить одного из нашей среды, так как он совершил воровство. Я знаю, что некоторые из вас находят наказание слишком жестким. Но я должен был принять решительные меры исключительно в общих интересах.
Бормотание на задних скамейках, которое постепенно усиливалось… Я выдержал паузу. Они продолжали. Тогда я заревел во всю силу своего голоса:
— Кому это не нравится, может уходить, но только сразу, сейчас!
Шарканье ног, чья-то спина. За ним встал второй, третий… Всего ушли тридцать человек. Почти вся колонна. Мэнтей — первым.
Я назначил старшим в зале руководителя одной из колонн и вышел вслед за ними.
— Построиться во дворе! — приказал я. Они неохотно повиновались.
— Через полчаса вы должны покинуть замок с вашими вещами! Вы больше не принадлежите товариществу. Тот, кто останется здесь по прошествии этого времени, нарушит закон о неприкосновенности жилища. Разойтись!
Затем я вернулся в зал и объявил об этом остальным. Они выслушали молча…
Я вернулся к себе. На душе было тяжело. Жалко тех, что ушли, жалко, что прекратила существовать целая колонна, жалко, что пролегла трещина… Но я победил, и служба пошла далее без последствий.