— Я прилетел попрощаться с тобой, — сказал Маттео. — Сегодня ночью отчаливаю.
— Но куда?
— Потом узнаешь. А может, и нет. Но в любом случае я уже не вернусь.
— Погоди, — сказал Бенвенуто. — Я сейчас оденусь и выйду.
Он юркнул в раздевалку и надел теплую куртку, в которой катался на лыжах. Затем прокрался к выходу, бесшумно отпер дверь и выскочил наружу.
— Сегодня ночью я должен умереть, — объяснил Маттео. — В общем-то я уже начал исчезать, скоро смешаюсь с воздухом и постепенно растворюсь в небе.
— Но почему ты говоришь «я должен»? Да и разве ветер может умереть?
— Давай не будем вдаваться в детали, просто приключилась странная история. Однажды ты, наверное, узнаешь ее. — Голос ветра, слабея и истончаясь, взмывал все выше.
— Так не пойдет, — отчаялся Бенвенуто. — Не уходи, Маттео. Ты не должен умирать, нет. Тебя ждут великие дела. Образумься же наконец, ведь если ты останешься, то к тебе непременно вернутся прежние силы, а через три месяца наступит весна, будет тепло, солнце. Посуди сам, Эваристо покинет долину, ты снова будешь тут хозяйничать, станешь устраивать бури и нагонишь страх на всю округу. Начни все сначала. В погожие ночи ты опять будешь петь в лесу, и люди придут отовсюду, даже издалека. Под деревьями будут стоять духи, а я стану подпевать тебе, как тогда, на празднике.
— Все это только слова, — сказал ветер, — моя песенка и вправду спета. Кстати, сегодня непростая ночь, запомни ее: после этой ночи ты перестанешь быть ребенком. Не знаю, говорил ли тебе это кто-нибудь. Большинство ребят даже не подозревают, что детство заканчивается в одну ночь и что такая ночь вообще существует. Но приходит время взрослеть, они переступают порог детства, один шаг — и они уже в другом мире, дверь захлопнулась, всё. Обычно это случается во сне. И может быть, теперь настал твой черед. Завтра ты проснешься и почувствуешь небывалый прилив сил, и начнется совсем новая жизнь. Взросление, правда, всегда сопряжено с потерями: ты разучишься понимать язык деревьев, птиц, рек, ветра. И даже если я останусь, не умру, ты все равно уже не разберешь ни слова из того, что я говорю. Будешь, конечно, слышать мой голос, но слова сольются в монотонный, ничего не значащий шелест, и ты, наверное, рассмеешься, если тебе скажут, будто можно понимать язык ветра. Поэтому, думаю, лучше нам расстаться сейчас, для этого как раз наступил подходящий момент.
Голос Маттео угасал, становился все глуше и слабее. Ветер — сам того, вероятно, не желая — медленно растворялся в небе.
— Подожди-ка, — сказал Бенвенуто, — вот только сбегаю за лыжами, и мы отправимся к горе, я провожу тебя.
— Спасибо, — ответил Маттео. — Я постараюсь лететь ближе к земле, хотя теперь это нелегко, потому что меня относит наверх, и так мы доберемся до горы вместе.
Бенвенуто надел лыжи и пошел вслед за своим другом Маттео, от которого уже мало что осталось, тонкая струйка, трепетавшая в воздухе.
В свете месяца Бенвенуто пробирался по сугробам к Старому Лесу, стараясь не отставать от Маттео, кружившего у него над головой и постепенно пропадавшего в вышине.
По привычке ветер, не отдавая себе в этом отчета, колыхал ели, от прикосновения к которым мог родиться красивый звук. Близилось расставание, Бенвенуто загрустил и не находил нужных слов. Идти по снегу было тяжело, лыжи проваливались и вязли, иногда накрывал густой мрак, в котором ничего не разглядеть, да и нужно поспевать за ветром. Мальчик выбился из сил и уже не разбирал, что бормочет Маттео.
Они пересекали поляну, где когда-то давно, ночью, обитатели леса собрались на праздник. Неожиданно раздалось басовитое уханье филина.
— Маттео? — осведомился он. — А ты здесь кстати, я как раз собирался сказать тебе одну вещь. В последнее время она не выходит у меня из головы. Хочу пристыдить тебя, вот что. Ты одряхлел, стал безвольным и трусливым, пропала твоя хваленая мощь, а еще смеешь уверять, будто ты полон сил, никого не боишься, то да се. Ты паяц, непутевый, никчемный ветер, и некому сбить с тебя, лгуна, спесь. Ты самое жалкое и убогое создание, какое мне довелось повстречать в жизни. Нет, вы только посмотрите, как он важничает! А бестолковый мальчишка дорожит его дружбой, точно сокровищем.
— Филин, — ответил Маттео, — а ведь это тебе следует стыдиться, потому что я умираю.
И хотя филин сидел за завесой ночной темноты, стало ясно, что от этих слов он остолбенел, задышав беспокойно и прерывисто.
— Слишком уж длинный у тебя язык! — укорила его с соседней ветки какая-то птица с высоким ясным голосом. — Ну и бестактность, ну и конфуз вышел, ты так оплошал, что впору сквозь землю провалиться…