— Верховный раввин прежде всего хочет узнать, какую роль сыграл в этих делах кардинал Мантини,— заметил князь.— Будущий Павел VI получил это поручение от Пия XII, что очень не понравилось кардиналу Ронкалли, когда, взойдя на Святой Престол под именем Иоанна XXIII, он был об этом проинформирован. Часть Курии осталась верной отношению Пия XII к тем, кто сражался за интересы нашей Матери-Церкви, если ради этого им даже приходилось становиться под знамена фашизма или нацизма. Другая часть выступила в качестве радикальной оппозиции и образовала в некотором роде прогрессистское ядро, впрочем, весьма активное. Именно этой партии после кончины Павла VI удалось избрать Иоанна Павла I. Дальнейшее известно.
— И таким образом, ваше сиятельство,— почти шепотом произнес Сальва,— именно вы вместе с кардиналом Монтини были специально назначены Пием XII, чтобы помочь некоторым экстремистам, в течение длительного времени сотрудничавшим с нацистами, избежать справедливого возмездия, эмигрировав в Аргентину.
— Мы руководствовались совершенно другими побуждениями! — воскликнул князь.— Мы полагали — и справедливо, с моей точки зрения,— что те, кого вы назвали экстремистами, были просто католиками, преданными своей вере. Они не изменили идеалам христианства, сражаясь с теми, кто отрицал Бога, пытал и казнил священников, отвращал множество душ от нашей Матери-Церкви. Могли ли мы их оставить на произвол судьбы тогда, когда светская система правосудия современных демократий наказала бы их за то, что они действовали по велению совести и ради вящей славы Бога?
Сальва поднялся. Теперь ему было все ясно. Но удовлетворится ли верховный раввин Рима подобными объяснениями? Во всяком случае, поскольку Иоанн Павел II был ко всему этому непричастен, вполне возможным кажется достижение нового соглашения между двумя общинами, еврейской и католической, с принятием взаимной декларации о наличии расхождений в духе того, которое было одобрено на Втором Ватиканском соборе благодаря усилиям Иоанна XXIII. Оставалось узнать, какие фамилии были зашифрованы в той части “Жития святого Сильвестра”, которую подделал Кожушко, вдохновляясь “Житием Га-мальдона”.
— Профессор,— продолжал князь,— я сомневаюсь, что вы способны понять, насколько оправданным было такое отношение церкви к людям, которых вы осуждаете. Однако прошу вас поверить мне, когда я утверждаю, что мы никогда не помогли ни одному истинному преступнику. Все те, которые прошли через наши руки, имели благородные сердца. Но война есть война, и поэтому они иногда были вынуждены действовать против собственного желания, но на пользу своей родине и своей вере. Вам это понятно?
— Например, во Франции некий префект Гарсе в 1943 году распорядился депортировать тридцать евреев, в том числе пятеро детей — никто из них не вернулся. Вы прятали его с сорок пятого по сорок восьмой год, потом переправили во франкистскую Испанию, откуда он уехал в Аргентину под именем Руиса Фернандеса. Значит, по-вашему, он не был истинным преступником?
Князь отвел глаза, но потом поднялся в свою очередь и посмотрел профессору в лицо:
— Нам стало известно об этом чудовищном поступке значительно позже. И как только мы были предупреждены об этом, то немедленно поставили в известность еврейскую ассоциацию по розыску военных преступников, а также метра Кларсфельда. Вы должны мне верить. Все было так сложно. Разве этот же Гарсе не спас аббата Монтанье, которого немцы чуть было не расстреляли? Разве он не уберег от уничтожения маленькую деревушку Форез, которую эсэсовцы решили предать огню?
— Гарсе мертв,— сказал Сальва.— Большинство действующих лиц той эпохи исчезли. Но ответственность остается и принадлежит истории. Какую пользу для себя извлечем мы из сведений, содержащихся в “Житии святого Сильвестра”?
— Его Святейшество примет решение. Ведь документ принадлежит ему, не так ли?
Беседа была окончена. Сейчас князь Ринальди да Понте, наверное, сожалел, что посоветовал вызвать Сальва для поисков рукописи. Ему ведь и в голову не пришло, что в своем расследовании профессор выйдет так далеко за пределы своей миссии. Сухой тон его последней реплики свидетельствовал о том, что настроение у него прескверное. И в этот миг Адриан почувствовал неудержимое желание рассказать князю, что он знал его дочь Изиану и что после этой встречи он лучше понял причину ее самоубийства. Но он сдержался и позволил лакею провести себя к “роллс-ройсу”, который ожидал его возле роскошного крыльца. Князь не пожелал выйти и попрощаться с ним перед его отъездом.