— Очень рада познакомиться с вами, профессор. Мой муж, его превосходительство, и я внимательно следили за делом Добринского и восприняли его результат с большим облегчением и, я бы сказала, признательностью. Прошу садиться.
— Уважаемая госпожа,— начал Сальва,— мой друг отец Мореше и я лично позволили себе просить вас об этой аудиенции, чтобы побеседовать с вами об очень редкостной рукописи, “Житии святого Сильвестра”, которая, после того как ее удалось обнаружить, доставила нам немало забот.
Графиня выпрямилась и спросила с легким раздражением в голосе:
— Но почему эта рукопись должна интересовать меня и моего мужа, его превосходительство?
— Откровенно говоря, сударыня, мне это неизвестно. Но ваш визит в редакцию “Стампы”...
Она вскочила на ноги с живостью, которую было трудно в ней предполагать, и воскликнула, наставив на Сальва палец, унизанный перстнями:
— Эти жалкие газетчики! Какие лицемеры! Конечно же, я стала жертвой их клеветы. Послушайте, профессор, мне нечего вам сказать.
И она опять села, трясясь от театрального возмущения.
— Сударыня,— сказал Сальва,— мы имеем дело с исчезновением человека, профессора Стэндапа, и самые скудные сведения смогут нам помочь его отыскать. Дело в том, что профессор Стэндап работал над переводом “Жития”, того самого, об обнаружении которого вы рассказали одному из журналистов “Стампы”. Откуда вы взяли эти сведения, ведь они должны были оставаться секретными?
Она заворковала:
— Ах, профессор, если бы я не знала вашего... как это сказать... я бы страшно рассердилась. А “Стампа”, Господи, да ведь это газета... вы понимаете... Некоторые сведения необходимо сообщать прессе. Мой муж, его превосходительство, и я, мы знаем, как это нужно делать.
— Сударыня, извините, что я настаиваю, но кто вас поставил в известность об обнаружении документа?
Она заволновалась, от чего зашевелились и зазвенели украшения на ее роскошной груди.
— Не давите на меня! Здесь в посольстве стены имеют уши. Как человеку становится известным то или это? Сведения приходят и уходят. Надо просто держать уши открытыми, вот и все.
— А почему вы решили, что ваш долг пойти и сообщить “Стампе” об этом открытии, которое, на первый взгляд, совсем не должно было вас интересовать?
— О, профессор, мы с мужем, его превосходительством, очень интересуемся всеми замечательными открытиями. И если я кое-что сообщила вашей “Стампе”, то сделала это, по-видимому, совершенно случайно. Да разве я помню, как это произошло? Кто-то что-то сказал мне, я — ему, не вижу в этом ничего удивительного.
Мореше, до сих пор не участвовавший в разговоре, вдруг произнес:
— Уважаемая госпожа, мне кажется, мы с вами уже встречались в Варшаве у нашего общего друга, киноактера Воджеха Гаса.
— О, действительно! Это наш большой друг и постановщик фильма, который мой муж, его превосходительство, и я представляли на фестивале в...
— На фестивале в Гданьске, сударыня.
— Правильно! Вы знаете Польшу лучше, чем я.
— Я люблю Польшу, сударыня.
— Вы, французы, большие друзья Польши. Когда мы с мужем, его превосходительством, жили в Кракове и принимали кардинала Войтылу, сегодня Его Святейшество, у нас всегда было много французских друзей, и кардинал, сегодня Его Святейшество, любил говорить на их языке и считал, что Франция — это самая старшая дщерь Церкви, а за ней следует Польша.
— Сударыня,— снова вступил в разговор Сальва,— если мы убедим вас, что Его Святейшество в опасности, согласитесь ли вы открыть нам, кто рассказал вам о существовании “Жития святого Сильвестра” и почему вы сочли нужным сообщить об этом “Стампе”?
— Его Святейшество в опасности? — воскликнула Кокошка, и на этот раз она не играла.— Но кто же осмелится поднять руку на Его Святейшество? На человека такого колоссального, исполненного чувства долга и доброты?
— Сударыня, вы должны все рассказать,— настоятельно потребовал Мореше.