— Как могу я это сделать? — спросила Елена, отворачивая глаза.
— Оставь Симона и следуй за мной.
Распутница подумала, что он хочет ею обладать. На этом поприще она чувствовала себя гораздо более уверенно и сразу приободрилась.
— Ты думаешь, тебя мне будет достаточно? — спросила она, гримасничая.
Юноша увидел, что она неправильно его поняла. Он сильно ее тряхнул и сказал таким грубым голосом, что она побледнела:
— Жаба зловонная, как я сожалею, что соблазнился твоим телом! Я был тогда наивен и не сумел противостоять твоим колдовским чарам. Но теперь я понимаю, кто ты такая! Ты будешь моей служанкой и не больше.
— Твоей служанкой! Я — служанкой! — вскрикнула она, преодолевая испуг.— Да лучше умереть!
В этот миг колдун Симон очнулся от обморока, и Базофон подошел к нему, лежащему на плиточном полу. Он сразу же спросил, не давая ему использовать свои колдовские чары:
— А ты, старый бурдюк с вонючими ветрами, куда ты спрятал моих спутников?
И так как Базофон стал оттягивать Симону уши, тот решил, что будет лучше, если он скажет правду.
— Они в пещере, где когда-то Корастен прятал свое сокровище.
— Не вздумай меня обманывать и не проделывай свои колдовские фокусы, иначе я сломаю тебе руки.
Одним рывком он поставил колдуна на ноги и, закрутив ему руки за спину, толкнул вперед.
— Веди меня к этой пещере — и быстро!
Пришлось подчиниться. Симон кипел от ярости, так как он мог вершить свое колдовство, только глядя жертве в глаза. Вскоре они уже подошли к двери, за которой были замкнуты Гермоген и Брут.
— Вы здесь? — спросил Базофон.
— Отворяй быстрее, ибо нам не хватает воздуха, и на нас напали крысы.
Одним ударом плеча сын Сабинеллы вышиб дверь, как будто это был лист пергамента. Потом, не отпуская Симона, он сказал своим спасенным спутникам:
— Я попался на удочку этой твари. Он свирепее гиены и лицемернее змеи, но мужества у него не больше, чем у слизняка. Брут, завяжи ему глаза, ибо он колдует с их помощью. А вы, мой хозяин, скрутите ему ноги, пока я займусь руками.
В один миг колдун превратился в беспомощный сверток, лежащий на полу пещеры Корастена. И тогда, оборотившись к Елене, Базофон ей сказал:
— Ты отдалась мне, чтобы меня обмануть. Но тем не менее отныне ты мне жена, и так я буду к тебе относиться.
— Я тебе не служанка, и не жена! — воскликнула коварная женщина.— Я принадлежу только Симону!
И прежде чем ее успели остановить, она бросилась к колдуну и сорвала с его глаз повязку. Оттуда сразу же вылетели два языка пламени, один из которых лизнул Брута, и тот превратился в осла, а другой — Гермогена, принявшего облик попугая. Потом налетел могучий порыв ветра, он закрутил Базофона в вихре и унес его очень далеко, при этом в воздухе гремел свирепый голос колдуна:
— Елена — моя!
Когда буря утихла, сын Сабинеллы обнаружил, что сидит на берегу моря. Вдали виднелся порт Селевкии. Он протер глаза, уверенный, что все это ему приснилось. Но рядом с ним, твердо упираясь четырьмя ногами в песок, стоял в выжидательной позе серый осел, на спине которого, словно на насесте, сидела нахохлившаяся птица в ярко-красном оперении.
— Это неправда! — воскликнул юноша, одним прыжком вскакивая на ноги.
— Нет, это правда,— возразил попугай.— И ты во всем виноват. Зачем тебе нужна была эта Елена?
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,
в которой исчезновение профессора Стэндапа не помешало Базофону отправиться в Антиохию
Римский комиссар, взявшийся расследовать исчезновение профессора Стэндапа, был когда-то капитаном карабинеров. С тех пор он сохранил довольно элегантную военную выправку и своеобразную манеру разговаривать — все это странным образом вступало в противоречие с его маленьким ростом и лицом дамского парикмахера. Нунций Караколли пригласил его в салон клуба “Agnus Dei”, где его также ожидали Адриан Сальва и отец Мореше.
— Ваше преосвященство, и вы, преподобный отец, а также вы, достопочтенный профессор, разрешите заверить вас в моем самом глубоком уважении. Не впервые — и я этим горжусь — я отдаю в распоряжение Святого Престола свои скромные способности, за которые я получил звание командора. Неразглашение тайны, умение, эффективность — вот мой девиз, который, как всем известно, был также девизом кондотьера Коллеоне, который всегда служил мне образцом для подражания и которого я считаю своим учителем, хотя он был падуанец, а я родился в тени Везувия. Словом, эта работа для меня привычна.