Весь следующий день и даже вечер он провозился с рисунком для Моржа. Идти в бар не хотелось – он разозлился. На всех. На Майю за ее отсутствие. На Блейда за несносную проницательность. На себя за свои мысли и привязчивость к самой привычке, за эгоизм и слабость. Все, хватит уже, пора и делом заняться, заказчик на стритфайтере ломаном катается.
***
Морж оценил старания Руслана и после того, как эмблема засверкала на любимом долгожданном коне, потащил его праздновать. Едва войдя в бар и увидев Блейда, Руслан понял, что-то не так. Майи, конечно, не было. И к этому он начал привыкать, но все-таки поглядывал на пустующий столик у стены.
Руслан пытался заставить себя веселиться и с достоинством выслушать хвалебные речи Шиза и Моржа о своем мастерстве, но получалось плохо. Пил он только пиво, от мешанины категорически отказался.
Когда компания изрядно разогрелась и развеселилась до пьяного угара, вечно трезвый Блейд растормошил выпавшего из реальности Руслана.
- Парень, новости хреновые, Я все думал, стоит ли сегодня об этом говорить, но, судя по твоему виду, портить настроение дальше некуда. Она больше не придет.
Какое-то время Руслан молчал, переваривая эту фразу и пришпоривая рвущиеся вперед вопросы: «как?!» обгонял «почему?», а «откуда ты знаешь?» волочился позади. Его больше удивило, насколько быстро он осознал, о ком идет речь, кто такая она, которую он, видимо, подсознательно не уставал ждать, как бы себе ни лгал.
- А-а-а, - наконец ответил он, решив, что Майя бросила таки работу. Надо попросить ее телефон у Блейда и связаться с ней.
- То есть, она вообще не придет, - чуть тише, но и тверже произнес Блейд, - никогда, понимаешь?
- Нет! – Руслан почти прокричал это слово. – Не понимаю…
- Я позвонил ей на сотовый, - неторопливо пустился в объяснения Блейд, - трубку взяла не она, а видимо, ее мама… ну, она мне и сказала, что Майя погибла. Признаться, я так офигел, что не сразу сообразил спросить как. Да и побоялся, если честно – вдруг она как расплачется! Только спросил, давно ли. Она ответила, неделю назад – чуть ли не завтра девять дней будет. В маршрутке разбилась, как она потом сказала. Кстати, может, слышал по телеку…
Руслан отвлеченно подумал, что телевизор в его квартире есть, но больше как осветительный прибор, нежели как средство получения информации. Может и слышал, но даже не подумал… это в тот самый вечер, когда он проводил ее и спросил: «до завтра?» А она ответила: «надеюсь». И уже тогда что-то липкое шевельнулось в его душе, но он отбросил это на задворки сознания. Потом он отвлеченно подумал о фразе, произнесенной Блейдом: «она больше не придет… то есть вообще не придет… никогда, понимаешь?» а он все никак не понимал. Точнее, даже не мог пропустить эту фразу до конца в сознание, она застряла где-то в правом ухе и звенела там эхом, как прилипчивая попсовая мелодия. В его воображении, склонном выдавать красочные образы, никак не вспыхивала картина, рисующая покореженный лайн, груду трупов, обезображенных тел на мокром асфальте в свете фонарей. Он ничего больше не видел и не слышал.
Или это слово «никогда». Или надеюсь. Зачем она его сказала, да еще так горько, и улыбнулась?! Он в последний раз видел ее улыбку – нельзя сказать, что она редко улыбалась… просто та улыбка была последней. И тепло ее руки – такой живой и нежной, выдающей надежду на неплохую сделку с реальностью. В памяти всплыло ее лицо, которое он так любил рисовать, да и просто любоваться им. И теперь останется куча рисунков. Тот самый рисунок она, значит, не довезла домой?
Память подбросила кадр: как Майя собирала все в бездонный рюкзак, затягивала тесемки и закидывала на плечо этот приставной горб – последнее, что он видел, когда она закрывала дверь этой треклятой маршрутки. Он представил, как чьи-то чужие руки открывают этот рюкзак, вытряхивая содержимое (возможно, прямо на асфальт) в поисках документов, удостоверяющих личность. Словарь, распечатки, книги, карандаш и ручка, мобильник и этот рисунок. Простенький карандашный рисунок, «с надрывом», но он никому не поможет и ничего о ней не скажет. А книга? Что будет с ней? Ведь Майя не успела ее закончить,… да что она вообще успела!
Он вспомнил ее взгляд – последний, который ему довелось увидеть. В ее глубоких глазах застыло что-то, чего он не мог прочесть и не заморочился тогда по этому поводу. Можно сколько угодно гадать – больше он этих глаз не увидит. И смех, и голос, и тепло руки – все то, что казалось таким настоящим и почти вечным, незыблемым, вдруг исчезло навсегда, в одну секунду, и ничего не вернуть. Липкая паутина бессилия уже оплела его душу парализующей сетью, которую никто не силах разорвать.