– Возьми.
Она приняла и тихо уточнила:
– Куда нести?
– Домой или куда хочешь. Забирай.
– Это мне? – удивилась она и тут же вспомнила обычаи. Конечно, в этом обряде она вместе с отцом сыграла роль жреца. Только у отца была роль, которая не вознаграждается, а она делала то, за что традиция требует заплатить.
Ингрид взяла и понесла чашу к горду, как святое причастие. Невозможно было смотреть на все эти украшения, как на обычные драгоценности. Это была жертва, дар во имя Земли, всеобщей Матери, которую здесь многие почитали высшей силой мира. Она же, если смотреть глазами местных, только что просила Мать об урожае следующего года и была к ней на этот день ближе всех. Потому-то ей и полагался дар. Ингрид знала, что этой миской серебряных изделий дело не ограничится.
Возвращались, веселясь, и даже уже немолодые дурачились, как дети. Перед лицом высшей силы они все чувствовали себя детьми в равной степени, и многим, очень многим только этот день возвращал ненадолго безвозвратно утраченную молодость. Бесшабашное веселье – это Ингрид знала – тоже входило в число положенных обрядовых действий. Вечером их ещё ждали танцы при свете костров и факелов, и Алклета уже успела показать дочери, что и как надо танцевать, пообещав, что она тоже будет участвовать.
Во дворе опять ждали столы, полные еды – жареное, варёное, тушёное, копчёное мясо, рыба в любых видах, даже сырая, чуть присоленная, тонкими стружками, перемешанная с салатом, чесночные соусы, паштеты, рагу в огромных мисках, а на сладкое – стопки медовых лепёшек. Принесли и врыли новый котёл пива, и веселье закипело с новой силой. Ингрид снова пела, хмельная, что-то тягуче-чувствительное, задумчивое, потом весёлое и, расшалившись, даже что-то неприличное. Мужчины от хохота сползали на землю, женщины краснели, но тоже смеялись. Никто не упрекал, потому что в такие дни всё было можно.
Девушки поглядывали на молодых людей, а молодые люди – на девушек. Как и везде, после праздника осеннего урожая часто игрались свадьбы, а во время праздника, в самый последний, третий день делались предложения. Насколько знала Ингрид, Сорглан свою ненаглядную Алклету попросил у её родителей тоже во время этого праздника. Нетрудно было догадаться, что и на этот раз осенью будет сыграно множество свадеб – как следствие нынешних знакомств. Хотя решать будут, конечно, родители.
А ночью пошли танцевать. Алклета вывела всех на берег, на вершину плоской и низкой скалы недалёко от пристаней, но так, чтоб их было не видно, а были только небо, лес, камень и поросшая вереском земля. Танцевать должны были не все, только девушки, нарядившиеся на этот раз в широкие длинные – до щиколоток – рубахи из самого тонкого льняного полотна, которое можно было изготовить, и короткие тонкие складчатые юбки, стянутые на бёдрах шарфами. Мужчины развели пять огромных костров, расположив их полукругом, как бы отрезав выбранное место от остального мира, воткнули в землю тридцать четыре факела, да ещё, конечно, раздали девушкам свечи – толстые и плотные, прекрасного белого воска.
Ингрид дрожала на ветру, словно ей и в самом деле было холодно, хотя как раз холода она и не ощущала. Её грело выпитое спиртное да возбуждение, присутствующее здесь везде и словно бы пропитавшее воздух. Ветер, тянущийся от леса, пах им, словно веселились не только люди, но и сама природа. Так что, если уж судить строго, Ингрид дрожала от того же, от чего все – от предвкушения. Этот танец на берегу будто обещал ей что-то.
Громко и тоскливо запела флейта, а затем, изливаясь неземной грустью, вступила свирель. Был ещё инфал, и не один, звучали и другие инструменты, но только флейту и свирель Ингрид слышала и воспринимала отдельно. Музыканты прятались во тьме, их было не видно ослеплённым кострами и факелами, и потому казалось, что музыку доносит ветер из самых глубин леса, из самого сердца Земли. Музыка была не особенно красивая, но древняя, глубокая, полная какого-то таинственного смысла.
Алклета говорила Ингрид: несмотря на то, что существуют некоторые традиционные формы этого танца, танцуют его, в общем-то, как придётся, как запросит душа. По крайней мере, после начальной фигуры, когда девушки кружились, стараясь сохранять ровный овал и не позволить погаснуть своей свече, они были вполне спободны в выборе следующих шагов. И когда Сорглан подвёл её к краю этого овала, поджёг ей свечу с помощью кремня и огнива (на это, к изумлению Ингрид, ушло куда меньше времени, чем она ожидала; может, так только в умелых руках?), первые моменты она больше всего боялась погасить огонек. Но местные свечи оказались не то что какая-нибудь ерундовая тоненькая дешёвка – огонёк был ярким и устойчивым, он не клонился от каждого малейшего движения. И уже через пару мгновений она почувствовала себя увереннее.
Девушки сошлись скользящим танцевальным шагом в правильный круг, затем снова разошлись, поводя руками в длинных, широких, словно крылья, рукавах, и завертелись, оберегая огоньки от встречи с льном своей одежды. Со стороны это, должно быть, выглядело очень красиво – длинные распущенные волосы, белые рубашки со скудной (по сравнению с тем, что было прежде) вышивкой, широкие летящие рукава и маленькие колеблющиеся огоньки.
Ингрид танцевала, думая о том, как это всё странно. Вот она, чужеземка, иной крови, чем они, и не слишком-то признающая их традиции, в любом случае, относящаяся к ним с прохладцей, совсем иного воспитания, иной цивилизации – но ей доверено играть в их таинствах одну из главнейших ролей. И ещё завтра – отец предупредил – придётся спеть что-нибудь сильное, посвящённое Всеобщей Матери, и от этого – они верят – будет многое зависеть. Но она-то пела не потому, что верила, а потому, что просили. Не будет ли от этого хуже?
Она танцевала, свободная от мысли, что на неё кто-то смотрит, и потому её движения были красивы и непринуждённы. Да и другие девушки, прекрасно сложенные и развитые северянки, знающие любую работу, время от времени ходящие охотиться в одиночку, в полутьме смотрелись волшебно прекрасными женщинами. И когда ритм танца убыстрился, присутствующие принялись помогать танцовщицам, отбивая такт ладонями и вскрикивая всякий раз, как круг мелодии завершался. Ингрид пьянили эти крики, и она танцевала, забыв обо всём, кроме того, что она красива, и что надо следить за свечой.
– Ха! – вскричали зрители, и слитный хлопок множества ладоней будто бы по своей воле оборвал мелодию. Девушки застыли на мгновение, а затем медленно опустились на землю – Ингрид, следя из-под ресниц за соседкой, делала в точности то же, что и она. Установили свечи в истоптанной, уже тронутой осень траве, и снова поднялись.
Сорглан заговорил – теперь, раз Алклеты не было рядом, дочь не понимала ни слова, но это снова был тот язык, старый и звучный, похожий на песню. Граф проговорил, как пропел, какую-то длинную фразу, и со всех, кто танцевал или просто видел это, слетела их неподвижность. Видя сияющие в смущенных улыбках лица и слыша разговоры, Ингрид поняла, что обряд завершён.
Гости потянулись к дому.
– Ты прекрасно танцевала, – сказал, подойдя, Сорглан. – Ты настоящее дитя Свёернундингов. Я горжусь тобой.
– Спасибо. – Она, уставшая, улыбалась.
Вернулись в поместье, и тогда-то, опять же по традиции, гостям были вынесены лакомства. В разряд лакомств в древние, скудные на кулинарные выдумки времена входили такие угощения, как селёдка, свиной окорок, колбасы (на самом деле очень вкусные), творог, который здесь называли сыром, и, конечно, всё, что относится к разряду сладкого. Служанки выносили из кухонных дверей блюда с грудами ореховых и ягодных лепёшек на меду, со сдобой и мелкими слоёными пирожками – огромное новшество. Тащили и солёные пироги – с мясом, с рыбой, с капустой, картофелем и овощами, несли тонкие хрустящие кусочки овсяного печенья, рецепт которого позаимствовали у тех местных жителей, что были здесь до Свёернундингов. И, конечно, те торты, с которыми Ингрид так долго возилась перед праздником.