– Да, уважаемый.
– Сорглан, девушка не может жить одна! – Он снова обратился к её отцу. – Твоя дочь должна кого-то из нас выбрать.
– Я же сказал, что выбирать будет она! Своего решения я не изменю.
– Госпожа Ингрид, почему так?
Она снова упрямо смотрела на скатерть, как будто надеялась разглядеть там что-нибудь интересное. Ей было тягостно.
– Простите, – сказала она наконец. – Я вынуждена отказать всем вам потому, что я замужем.
Если бы на поляну перед поместьем упала граната, её действие не изумило бы присутствующих настолько глубоко. Изумлёнными выглядели даже Сорглан с Алклетой, и это убедило всех, что даже отец и мать ничего не знают о браке дочери. Это в свою очередь породило в душах тех, кто захотел породниться с влиятельным родом Свёернундингов, некоторую надежду – раз так, то брак может оказаться недействительным, если родители девушки не давали своего согласия, и тогда может попытаться кто-нибудь ещё.
– И кто же ваш муж? – не теряя присутствия духа, осведомился Ардаут.
– Вы его не знаете.
– Но где же он? Он здесь? – Граф оглядел дружинников Сорглана, изумлённых не меньше других.
– Нет. – Ингрид мрачно дернула плечом. – Я не знаю, где он и даже жив ли – тоже не знаю.
– Как так?
– Мы поженились пять лет назад. Это было ещё на моей исторической родине. На Терре. Катастрофа разлучила нас. Но факт остаётся фактом.
– Но как вы можете знать, жив ли он? И даже если жив, вы же можете никогда больше не встретиться!
– Да.
– Как же тогда его можно считать вашим мужем? – граф Ардаутский довольно откинул голову назад.
Ингрид посмотрела на него испытующе.
– Скажите, а если б это случилось с вами, вы хотели бы, чтоб ваша жена, будучи с вами разлучена, тут же выскочила замуж за другого?
Мужчина посмурнел.
– Я утверждаю, – уже уверенней, почувствовав свою правоту, провозгласила она, – что я – замужняя женщина, и покуда я не получу доказательств, что муж мой мёртв, буду считаться таковой!
– Но разве то, что он не приходит за вами, не достаточное доказательство? – ввернул кто-то из молодых сыновей баронов из Галада.
– Нет, – ответила она снисходительно, будто прощая юноше глупость за его молодость. – Что если он, например, в плену? Разве от этого он перестаёт быть моим мужем? – Она посмотрела, извиняясь, но и как бы с улыбкой. – Простите, но в этом случае от меня ничего не зависит. Повторяю ещё раз, что я чувствую себя чрезвычайно польщённой, получив столько предложений, но вынуждена ответить отказом по причинам, которые от меня никак не зависят.
Какая-то из девушек, Ингрид не разглядела, очень слышно вздохнула с облегчением. Дочь Сорглана сдержала улыбку, боясь оскорбить присутствующих, которым только что отказала.
– Вы угодны Великой Матери, – упорствовал граф, хотя тот же Холхеймский барон, к примеру, уже уступил, видимо, уважая в дочери Сорглана такую преданность мужу. – Вам не подобает прожить всю жизнь, ожидая мужчину, который наверняка не придёт, потому что погиб! Неужели воля самой Матери-Земли для вас не будет ничего значить?
– Вряд ли она будет отдавать мне приказ лично. – Ответ был дан невозмутимо.
– Воля Матери – это любовь, которая приходит к женщине.
– Если будет любовь, то это совсем другое дело. – Ингрид смотрела исподлобья. – Но, пока я люблю мужа, пусть его и нет со мной. Если полюблю другого, то, может статься, снова выйду замуж. Пока же… – Она отвернулась. – Извините.
...
– Мне очень жаль.
Ингрид, хоть и стояла спиной к двери, не только почувствовала, что кто-то пришёл, но и поняла, что это мать. Алклета подошла тихо, почти совсем беззвучно, словно боялась потревожить дочь, занятую своими мыслями. На самом деле Ингрид не была занята никакими особенными мыслями. Она вспоминала.
– Чего жаль? – тихо спросила графиня.
– Жаль, что так все получилось. Я разочаровала вас?
– Вовсе нет. Но… Неужели так велико твое нежелание выходить замуж? Или дело всё-таки в Кануте?
Она развернулась и посмотрела на мать и с любопытством, и с некоторой обидой.
– Но почему во всех моих поступках тебе чудится тень Канута? Поверь, я действую так, как хочу сама. В вопросе моего замужества мнение Канута интересует меня в последнюю очередь.
– Скажи. – Алклета собралась с духом. – Значит ли, что ты выдумала всю эту историю про мужа?
– Нет. – Дочь снова отвернулась и теперь рассматривала дальнюю неровную кромку леса. – Не значит. Я не привыкла лгать в таких вопросах.
– Значит, ты замужем?
– Да.
– Боже мой!.. Боже… Бедная моя девочка!
– Почему?
– Тебя с ним разлучили? – допытывалась мать. – Он теперь раб?
– Не знаю. Когда мы с ним сбежали из города, то отправились в леса, на берег большого озера, на север. Надеялись, что приткнёмся где-нибудь вместе, но сбились с дороги и попали в место, которое было нам незнакомо. Правда, берег того большого озера, по которому теперь частенько ходят ваши корабли, оказался рядом, а недалеко был проход в этот мир. Мы обо всём этом не знали. Муж отправился в ближайшую деревеньку, и ребёнка тоже взял с собой…
– Какого ребёнка?
– Нашего. – Глаза Ингрид блестели, словно налитые слезами, хоть она и не собиралась плакать. – Нашего сына.
– У тебя был сын?
– Был. Я тогда осталась на стоянке, перекладывала вещи. Вылетели из-за деревьев и скрутили меня. И увели на корабль. А потом продали в каком-то городе по вашу сторону. А что с мужем, не знаю. Они даже вещей не тронули, только топор забрали и котелок. Может, торопились?
– Бедная моя. – Алклета обняла дочь, прижала к себе. – Бедняга. Досталось тебе… Думаешь, они живы?
– Мама! – Ингрид взглянула матери в глаза, и слёзы все-таки брызнули. Вечно-то у неё глаза на мокром месте… – И ты ведь мать, ну скажи, забыла бы ты о своём ребёнке только потому, что не видела его почти три года?
– Я и о муже бы не забыла. Я тебя понимаю. Если даришь мужчине ребёнка, то как его забудешь?
– Да и если не даришь. Мам, ведь я его люблю! Как я могу предать пусть даже и его память, выйдя за другого? Это просто невозможно!
– Я же сказала, что понимаю тебя. Я, сказать по правде, за себя-то рада, я так не хочу с тобой расставаться, отдавать тебя куда-то… Я же просто думала – ну как женщине без мужа? И Сорглан только рад будет. Но я надеюсь, ты всё же встретишь того, кого полюбишь. Нельзя же всю жизнь жить только воспоминаниями.
– Можно, мама, – глядя под ноги, возразила дочь. – Очень даже можно. Но я не буду себя заставлять. Если полюблю кого-нибудь, выйду за него. Только я не думаю, что так будет.
– Всё может быть, – возразила Алклета.
14
Осень шла к своему завершению, хотя до Самайна, который считался началом зимы, было ещё прилично времени. Но в семье Сорглана, как и в других благородных семьях северных областей, было принято справлять Самайн при дворе, чему была вполне понятная причина – только до Самайна можно было обогнуть мыс Вейд, вдававшийся глубоко в северные воды и быстро обледеневавший. А огибать его приходилось в любом случае, если корабль шёл на запад или направлялся к югу.
В поместье начались сборы, служанки паковали гардеробы графини и её дочери, одеяния графа можно было уложить куда быстрей, зато он всегда брал с собой доспехи и оружие, которым умел владеть, это добавляло головной боли его слуге и оруженосцу. Канут тоже стал собираться ко двору, и тут обнаружили, что у него нет практически ни одного приличного одеяния, а это уже была забота новой швеи Алклеты и самой Ингрид, поскольку у профессиональной портнихи оказалось туговато с идеями, и графская дочь сама придумывала и рисовала для брата одежды. По рисункам Нина (так звали соотечественницу Ингрид) шила без напряжения. Она немного отошла, перестала панически бояться местных и даже иногда смеялась. Улыбка у неё была очень приятная, ласковая; когда она улыбалась, на щеках играли ямочки. Только при Кануте она никогда не улыбалась и вообще, кажется, ненавидела его.
С тех пор как швейная машинка оказалась в рабочем состоянии, на одно одеяние, которое прежде требовало не одной недели, тратилось дня два-три, не больше, если не считать отделку. Нина нашила Ингрид платьев по её наброскам, одела графа, исправила те платья графини, в которых Ингрид что-либо напортачила, и теперь торопилась закончить наряды для того, кого так ненавидела, потому что при дворе не будет швейной машинки, так как не будет электричества, а кому охота делать лишнюю работу? Для него она не так усердствовала, как для Ингрид или Алклеты, к которым искренне привязалась, шила ровно настолько хорошо, чтоб не было нареканий. Кануту же было совершенно всё равно, чего на него напялят, потому что терпел нарядную одежду лишь ради приличий.