Улочки в этой части города были узковаты, едва умещалось три всадника рядом, потому сопровождающие вытянулись в цепочку по два, а встречающиеся по дороге прохожие жались к стенам. Боясь кого-нибудь из них сшибить, Ингрид поехала шагом, зная, что за ней повторят все остальные. Она оглядывалась, рассматривая деревянные украшения на окнах и под самыми крышами, а иногда и заглядывала в окна, поскольку они были лишены такой защиты, как занавески. Там шла немудрёная жизнь, почти такая же, как у неё на родине – что-то готовилось, кто-то рыдал от боли или обиды, играли дети, женщины делали домашнюю работу, сплетничали (это было видно даже по их лицам, не нужно и слушать), мужчины отдыхали от дневной работы или ругались с жёнами. Всё было как везде, человеческая жизнь вертелась в круговороте жизнь – любовь – ненависть – смерть, и всё было неизменно, как тысячелетия до и тысячелетия спустя.
Завернув за угол маленького, обшарпанного храма и проехав небольшим переулком, они снова выбрались на простор широких улиц – путь действительно оказался кратким, и Ингрид благосклонно кивнула мальчишке. Тот задорно и довольно усмехнулся. Дома здесь были выше, доходило до шести этажей, и каждый этаж ступенькой нависал над предыдущим – земля в городе была дорога. Было также много складов – крепких, сбитых либо из толстенных бревен, либо даже сложенных из камня.
А дальше закипела такая дикая солянка из людей и животных, что Ингрид даже на миг забеспокоилась – ей показалось, что тут на лошадях нипочём не проберешься. Но офицер из императорской гвардии взял инициативу в свои руки и просто ломанулся сквозь толпу, помогая себе зычным голосом. Тот, кто не хотел быть затоптанным, отскочил, по остальным – Ингрид поняла – плакали только домашние, и жаловаться никто не будет. Звучало это ужасно, но так уж было.
На рынке продавали всё, что только можно пожелать. Дочь графа остановилась у тех рядов, где торговали бижутерией, в основном местной, и даже что-то купила себе, покорённая наивной простотой изделия, потом там, где продавали оружие – тут уж заинтересовались все, кроме Эльгинн. Мужчины со знанием дела гладили клинки, не забывая и о работе, он поглядывали по сторонам. Ингрид же любовалась, не отвлекаясь ни на что.
Здесь продавались мечи любой формы – прямые, изогнутые, утяжелённые к концу, сбалансированные в точности по гарде либо же на пол-ладони, а то и на ладонь ниже. Один такой она покрутила в руке, чуть не уронила и, рассмеявшись, положила обратно. Её больше всего занимали лёгкие клинки с узким лезвием – не шире двух пальцев – и притом с долом по всей длине, что прибавляло прочности и убавляло веса. Её можно было понять – не обладающая сколько-нибудь значительной силой, она была ловкой и подвижной, а этими преимуществами нельзя было пренебрегать.
Торговец, поняв, чего хочется богатой покупательнице, подозвал слуг, и они натащили из запасников столько прекрасных мечей, что Ингрид, собиравшаяся только посмотреть, не устояла и купила целых два, надеясь, что хоть один-то окажется хорош. Офицер же, глянув на её покупки, пожал плечами.
– Оба хороши. Этот торговец дрянью не торгует.
– Что радует, – пробормотала она.
Возле рядов с тканями она не стала останавливаться, только приметила, какую красоту там можно купить, и решила съездить на следующий день, с матерью.
А потом потянулись ряды палаток. Рабов редко держали на морозе, поскольку в этом случае пришлось бы одевать их тепло, а это стоило денег. По нынешним временам, когда в столице стало тесно от рабов, привезённых с Терры, их часто выставляли прямо на улице, бросив какое-нибудь тряпьё. Ингрид шла мимо рядов стынущих на снегу людей, и её терзала жалость. Но что она могла сделать – у её отца просто не хватило бы денег купить всех, кто тут продавался, а завтра ведь привезут ещё. Да и куда их всех девать.
К счастью, снаружи держали немногих, только тех, у кого была своя тёплая одежда или кто выглядел достаточно крепким. Дочь Сорглана подходила к каждой небольшой группе и спрашивала:
– Среди вас есть врач?
– Нет, – отвечали ей, с завистью глядя на хорошую одежду и меховой плащ. – Может, внутри есть…
Она шла дальше, оскальзываясь на сбившемся в лёд снеге, а её коня вели в поводу за ней. Мелькали лица – небритые, мятые, измученные, часто она узнавала соотечественников, но испуганно отводила глаза – если она приведёт целую толпу рабов, то куда они их денут? Их и разместить-то будет негде. Но если её попросят – она знала – не устоит и купит. Но никто не просил. Большинство, наверное, от холода, усталости и растерянности погрузилось в состояние глубокого ступора.
– Среди вас есть врач?
– Есть. – Немолодого щуплого мужчину била дрожь. Он пытался завернуться в рваный кусок шерстяной ткани, но толку от этого было мало. – Я врач.
– Мне нужен кардиолог.
– Нет, я не кардиолог. Я хирург. – Он посмотрел на неё пустыми глазами. – Не знаю, есть ли здесь кардиологи.
– У моей матери больное сердце. Вы сможете что-нибудь для неё сделать?
– Не знаю, – честно ответил он. – Я же не знаю, что с вашей матерью. Да ещё и без лекарств, без хорошей диагностики… Не знаю.
Она посмотрела на него – он уже отчаялся. Здешняя жизнь явно была ему не по плечу. И теперь, ради того чтоб быть честным, он терял, может быть, единственную надежду на приличную жизнь. Ингрид вздохнула и достала кошелек.
– Сколько? – спросила она торговца.
Столковались быстро, и она пошла дальше, не теряя надежды разыскать нужного специалиста. Вместо кардиолога ей предложили специалиста по лечебному массажу. Впрочем, отказаться от покупки массажиста она также не смогла, но не из жалости, а по причинам практическим. Раздумывая, как бы убедить маму согласиться на массаж, она села в седло и предложила возвращаться. Стоит, наверное, заехать сюда попозже. А пока сгодится и хирург. Он, в конце концов, оканчивал медицинский институт и должен что-то уметь. Уж он, даст бог, поможет при приступе, пусть даже и без лекарств. Она подала мальчишке-гиду полновесную серебряную монету, выслушала его благодарности и отправилась назад.
В дворцовых покоях её встретил недовольный отец.
– Ты могла бы немного подождать меня. Или Канута, он тоже вернулся. Не подобает девушке твоего происхождения ездить по столице одной.
– Одной? – ахнула Ингрид. – Да со мной была целая толпа народу! Охрана, да к тому же служанка.
– Слава Богам, что ты не собралась туда без сопровождения. Но в следующий раз чтоб подобное не повторялось. Мать слишком тебе потакает.
– Отец, я вполне могу обойтись без нянек, – раздраженно начала она, но в следующий момент её перекинули через отцовское колено, да так быстро, что девушка успела только неразличимо пискнуть.
Сорглан пару раз хлопнул её пониже спины.
– Смотри мне, чтоб больше не пререкалась, дочка! Договорились? Есть вопросы, которые не обсуждаются. Вопрос безопасности из них. Поняла?
– Отпусти!
– Я пока ещё глава твоей семьи, твой отец. Делай как положено, или мне придётся тебя запирать. Ладно?
– Ну ёлки, отпусти! – взвизгнула Ингрид, барахтаясь, как жук, перевёрнутый на спину. – Ну пожалуйста.
Сорглан ещё раз шлепнул её и поставил на ноги.
– Ладно?
– Да что ж такое!..
– Не слышу, ладно?
– Да зачем это всё нужно, я же соображаю что делаю…
– Так как, ладно ли?
– Ну хорошо, хорошо!
– Вот и прекрасно. – Он почесал подбородок указательным пальцем. – Иди ужинать.
И подмигнул ей. И в самом деле, в этой возне было больше забавы, чем назидания.
После ужина Ингрид упросила мать позволить врачу осмотреть её, и хирург, отогревшийся у камина, переодетый в сменную одёжку слуги Сорглана, наевшийся наконец и подкрепившийся горячим чаем, принялся выслушивать сердце красной от смущения женщины. Он также воспользовался принесённым Ингрид тонометром и, выйдя от Алклеты, только пожал плечами.
– Она уже немолода, – сказал он. – Сколько ей?
– Пятьдесят шесть.
– Понятно. Сердце пошаливает, нужно бы провести нормальную диагностику: электрокардио, эхо, узи, подобрать лечение, но я, право, теряюсь… Кроме того, давление высоковато. Вы не знаете, у неё всегда такое было?