– Откуда мне знать? Я обзавелась этим прибором в конце лета, а с ней знакома всего полгода.
– С вашей матерью? – непонимающе переспросил он.
– Она мне приёмная мать. Но разве это так существенно?
– Нет. Состояние женщины внушает обеспокоенность, это я могу понять.
– Господи…
– Я сделаю что смогу, но вам нужно будет поискать лекарства. На этом рынке, кажется, всё можно купить. А если не будет, то нужно как-нибудь… Заказать или отправить кого-то. Женщине нужно полноценное питание, поменьше жирного, побольше овощей и фруктов, а в первую очередь – полный покой. Никаких треволнений. И лучше вам, конечно, обзавестись специалистом. Поищите, должен встретиться хоть один.
– Разумеется, я постараюсь. И вам трудоустройство обещаю. – Она улыбнулась. – В мире, где мужики кромсают друг друга мечами и прочими режущими предметами, хирург всегда будет нужен.
– Это даёт мне надежду.
Он шутил, но чувствовал себя явно не лучшим образом. Покосившись на пот, выступивший у него на лбу, она с опаской спросила:
– А вы случайно не больны?
Он провёл рукой по щеке.
– Насколько я понимаю, температура есть.
– В таком случае идите ложитесь. Эльгинн покажет вам, где… Эльгинн, устрой… Э-э, как вас зовут?
– Валентин Михайлович.
– Знаете, забудьте здесь о своём отчестве, вас не будут понимать. И учтите, что очень скоро вам подберут имя в местном духе.
– Я уже понял. – Он попытался улыбнуться, но толком не смог, и девушка поняла, что ему на самом деле худо.
Следующий день Ингрид провела в покоях – попеременно у матери и у себя. У себя она расшивала бисером маленькую сумочку, которая должна была подойти к её бальному платью и послужить косметичкой (она лелеяла надежду, что сможет ввести подобные вещицы в обиход), а у матери разбирала наряды. Хельг громко гремел своими инструментами в соседней маленькой комнатке, отведённой под спальню слугам, и это служило поводом для множества шуток. Он обещал непременно наладить турбинку к вечеру, но работа, похоже, затягивалась.
Ингрид хотелось снова поехать в город, но и Канут, и Сорглан были заняты делами, а она не решалась их сердить. В конце концов, оставался ещё один день, и, если на рынке продаётся хоть что-нибудь подходящее, она сможет купить это и день спустя, перед самым балом. Кроме того, как она поняла по объяснениям матери, Самайн и в королевском дворце встречали в традиционных одеждах, и в расчёт не шло даже то, что гости были из самых разных областей, где чтили свои традиции и носили очень разные наряды.
– Сможешь увидеть много всего интересного, – пообещала дочери Алклета. – Когда-то империя представляла собой с десяток мелких государств.
– А раньше – с сотню различных племен. Да?
– Говоришь о незапамятных временах? – Графиня рассмеялась. – Я бы сказала – с тысячу. Ты плохо себе представляешь размеры империи.
– Совершенно верно. Но интересно будет посмотреть.
По этому случаю снова были вынуты жёсткие от вышивки рубахи и шерстяные юбки – и то, и другое, слава всем Богам, гладить было не нужно. Ингрид перебирала складки и думала о том, что этот мир, хоть и похожий на её родину, всё же развивается, кажется, куда мудрее. Здесь традиции не считаются стыдным пережитком, и, пусть в виде обрядов, но соблюдаются аккуратно, и даже в императорском дворце можно увидеть знать, совершенно серьёзно носящую национальные костюмы.
Вечером пришёл Канут – усталый, грязный и голодный – он принёс Ингрид леденцов и несколько собольих шкурок.
– Это самые лучшие, с голубым оттенком.
– На манто? – обрадовалась она.
– Что такое манто?
– Такая накидка на бальное платье.
– Я, конечно, мало что понимаю в женских нарядах, тебе решать. Отец сказал, что ты хочешь поехать в город.
– Уже поздно. – Она подошла и отодвинула гобелен, прикрывающий окно. У всех этих гобеленов было самое практическое значение – они сдерживали холод и сквозняки, идущие от больших окон с плохо пригнанными стеклами. Днём гобелены снимали, чтоб снова повесить, когда наступала темнота, словом, они заменяли шторы и были пусть менее удобны, зато, наверное, куда функциональнее – за счёт своей плотности.
За окном лежал заснеженный парк, а над ним кромка стены – и небо, усыпанное звёздами, как крыло бабочки – пыльцой. У самой стены дворца горели костры (их не решались жечь в парке), Ингрид едва понимала их смысл, но, наверное, он был. Огонь высвечивал ближайшие деревья, покрытые белым от корней до кончиков веток, и на тёмно-синем фоне они были особенно красивы. Огонь танцевал, а потому можно было подумать, что ветки шевелятся.
Канут подошёл и встал у неё за спиной так близко, что она чувствовала его дыхание на своих волосах.
– Не вздумай, – произнесла она тихо.
– Что?
– Меня обнимать.
– Я не коснулся тебя.
– Но собирался.
– Нет.
– Значит, очень хотел.
Он долго молчал.
– Ты говоришь об этом так уверенно, словно и не предполагаешь, что ошиблась, – произнес очень спокойно.
– Я знаю, что права. Не обижайся, но твоё желание просто щекотало мне кожу. Я предпочла сказать.
– Ты опасная женщина. – Прозвучало это со смешком.
– Может, этот факт примирит тебя с действительностью. – Она разглядывала заснеженные деревья, жалея, что не может это всё запечатлеть на бумаге – для этого нужен особый талант.
– Я и так уже смирился.
Они ещё немного постояли в проёме окна, пока Ингрид не начала продрогать. Она обняла себя за плечи.
– Так что, поедем завтра? – спросила она брата.
– Поедем, что ж. Тебе нужны украшения и ткани на платье.
– Иронизируешь? Мне нужен утюг.
– А что это?
– Предмет, с помощью которого одежду можно погладить.
– Зачем?
– Как зачем? – Ингрид опешила. – Ну… Ну, чтоб она была гладкой. Зачем ещё?
Канут внезапно наклонился, поцеловал её в шею и стремительно вышел. Она обернулась, посмотрела ему вслед, прижимая руку к шее там, где он её поцеловал. А потом отпустила гобелен и села за стол, к своему вышиванию. Если мать или отец узнают, они будут очень недовольны, и Кануту предстоит неприятный разговор. Что ж, значит, не узнают.
Она укладывала бисеринку к бисеринке и любовалась тем, как они искрятся на шёлке. Ей доставляла удовольствие эта неторопливая работа, которая оставляла простор для мыслей. Можно было поразмышлять о чём-нибудь, помечтать, а можно позвать Нину и попросить её почитать. Нина уже пообещала, что научит Эльгинн читать, но пока сама охотно развлекала госпожу и её дочь, тем более что читала она отменно. Ингрид нравилось слушать свои любимые произведения в её исполнении тогда, когда сама не могла читать, например в минуты занятия рукоделием.
Зашла Алклета и подсела полюбоваться вышивкой, а заодно и послушать чтение. Она читала плохо, по складам и только местную скоропись, которая употреблялась для официальных документов, но слушать чтение любила.
17
Следующее утро было последним утром перед Самайном. Суета наполнила дворец до крыш едва ли не с первых петухов, да такая жаркая, что Ингрид, какую бы нелюбовь она ни питала к ранним подъёмам, была вынуждена встать до света. Эльгинн тоже суетилась, хоть и старалась делать это потише, бегала служанка Алклеты, а слуги и оруженосцы отца и брата гремели чем-то металлическим. Неужели в самом деле перебирали оружие и доспехи? На черта это потребовалось перед праздником?
Ингрид встала, принялась натягивать одежду – ту, в которой обычно ездила верхом. По местным меркам мужская одежда на женщине была не особо-то прилична, но допускалась, если в том была необходимость. Осталось закутаться в тёплый плащ и спрятать на теле кошелёк. Вообще-то здесь было принято носить кошелёк на поясе, но дочь Сорглана предпочитала приспосабливать деньги на шее, откуда их труднее украсть. Мешочек с парой горстей серебра тяжеловат, тонкий ремешок натирал кожу, но лучше уж принять меры предосторожности и потерпеть, чем потом сожалеть о потере.
Постучавшись в косяк (ещё одно нововведение Ингрид, которая терпеть не могла, когда к ней вламывались без предупреждения), вошёл Канут – он тоже оделся, но, как заметила сестра, до непривычного роскошно. В окно (а его больше не закрывал сдвинутый в сторону гобелен) целыми потоками вливался солнечный свет, и под его прикосновениями мех, которым была оторочена суконная, крытая шёлком куртка, искрился, словно драгоценность.