Задумавшись об этом теперь, она быстро вернулась мыслями к брату и посмотрела на него с любопытством и недоумением. Он танцевал, веселясь от души, синие глаза его горели восторгом. Она вспомнила, как они наполнялись восхищением при взгляде на неё. Она не могла поверить, что этот ласковый и приятный в общении молодой человек мог убивать детей, насиловать женщин без разбора и пытать мужчин ради горстки золота. Она просто не могла в это поверить. Оставалось представить себе местных находников иными, чем у неё на родине, хотя разум и твердил, что это маловероятно.
Она выкинула из головы непрошеные мысли и отдалась веселью.
Танцевали до восхода. Угощения и напитки на столах не убывали, рабы же неслышно появлялись из темноты и расставляли блюда с новыми изысками – для них праздник был, как правило, более тяжёлым, чем будни, временем. Ингрид уже почти привыкла не замечать их. С подноса одного из них она взяла бокал и осторожно пригубила, даже не посмотрев – привычка к хорошей жизни формируется быстро.
Усталость постепенно брала своё, хотелось спать. Ингрид огляделась – веселье было в самом разгаре. Она поставила бокал и потихоньку исчезла – на это никто не обратил внимание.
…
Праздники при дворе шли своим чередом, и повседневная жизнь от них не отставала. Каждое утро Ингрид, одетая в одну тонкую шёлковую ночную рубашку, сползала с кровати, отдёргивала гобелен, прикрывающий окно, и смотрела. Иногда светило солнце, но это было редко, как правило утро встречало её хмуровато либо же совсем хмуро. Дотянувшись до столика у кровати, дочь Сорглана сбрасывала на пол бронзовый диск с укреплёнными в серединке бубенцами, и на звон приходила Эльгинн.
Горничная вообще-то спала в одной комнате с Ингрид, на низенькой постели у стены, но вставала намного раньше и уходила заниматься своими делами. Надо было стирать и приводить в порядок свою одежду и наряды Ингрид, заботиться о завтраке, помогать горничной госпожи Алклеты прибираться в покоях и управляться с сотней других мелких дел. Теперь, после того как был приобретён утюг, на Эльгинн ещё была возложена обязанность гладить всё, начиная с тончайшего белья и заканчивая суконными штанами и куртками графа и его сына. Эльгинн, как ни странно, нравилось это занятие, может, потому, что в этом случае на неё не сгружали другой работы. Да и электрический утюг был в разы легче, чем местные, кованые, которые полагалось набивать углями.
Ей вообще очень нравилось у Ингрид, с её точки зрения это была госпожа, о которой можно только мечтать – она не только ни разу не ударила горничную, но и не повышала голоса, разговаривала исключительно дружески и даже с подчёркнутым уважением. Наверное, именно поэтому Эльгинн так восхищалась своей хозяйкой, а ещё, может, потому, что та знала так много всего и много всего умела.
Горничная приходила и помогала Ингрид одеться в домашнее платье, после чего несла завтрак, состоящий, как правило, из холодных остатков ужина или вчерашнего угощения на пиру и горячего чая, как Ингрид любила. Бал, если и начинался, то вечером, когда небо темнело, а в покоях зажигали свечи. Балы и пиры были похожи друг на друга, устраивались, как правило, через каждые пять дней. Всё остальное время придворные развлекались как могли. Часто устраивалась охота, но на неё Ингрид не ездила – она не видела ни малейшего смысла нестись верхом в толпе, в таких условиях не то что зверя – даже сам лес вряд ли разглядишь.
Правда, в поедании добытой дичины она участвовала охотно – способности императорского повара были поразительны. Конечно, он у повелителя работал не один, и вернее было бы говорить о штате поваров, но вдаваться в подробности не имело смысла, угощайся себе да и всё.
Всё остальное время Ингрид проводила в своей комнате либо же в комнатке Хельга, где он, закончив мастерить турбинку, конструировал что-то ещё. Его объяснений она не поняла, но прониклась тем, что это приспособление, если удастся его доделать, облегчит процедуру получения и сохранения энергии. На одной ручной турбинке можно было бы даже пустить магнитофон, но Ингрид было жалко того, кому придётся турбинку крутить.
Из приобретённого на рынке террианского добра Ингрид и Хельг сумели собрать компьютер получше. Отдельные части в столицу были привезены упакованными, торговцы, сгребавшие что под руку попадётся, не озаботились выпотрошить монитор из коробки, по опыту уже зная, что в подобных коробках обычно находятся полезные вещи, которые в крайнем случае всегда можно перелить в первоклассный металл. Ингрид скупала всё, что могло быть полезно, приобрела даже большую газонокосилку, которую можно было переоборудовать в жатку, о чём она и предупредила родителей.
– Лучше всего было бы, разумеется, приобрести комбайн, но, боюсь, твой дрэки его не довезёт до Бергдена! – смеялась она.
– Что за комбайн? – нахмурился Сорглан. – И как ты назвала мой корабль?
Хирург, купленный тогда ради небольшой консультации, выздоровел, и очень скоро ему пришлось продемонстрировать свои навыки – один из бойцов Сорглана, напившись, подрался в трактире, всё закончилось поножовщиной, и Валентин, ругаясь, оперировал его самым подходящим из предложенных ножей, а потом зашивал подручными средствами. Сорглан с уважением отозвался о результате, после этого случая освободил врача, и тот с охотой согласился остаться у графа в свите – идти ему всё равно было некуда.
Он присматривал и за графиней, потому что нужный специалист Ингрид всё не попадался. Алклета согласилась послушать его рассуждения об особенностях её заболевания, поддалась настояниям дочери и, смирившись, согласилась выполнять предписания. Диета и режим дня скоро помогли, и графиня заметно приободрилась. Теперь она будто бы точно знала, что всё будет хорошо. Это действовало лучше всяких лекарств.
Дней через десять после Самайна Ингрид, бродившая по рынку, случайно наткнулась на новую партию рабов-терриан, которых загоняли в небольшую палатку. Длинные пальцы, особая осанка, жесты… Ингрид они показались интересными, и, зайдя следом, она стала расспрашивать.
Оказалось верно – это были музыканты. Запросили за них немного – продавцу они представлялись второсортным товаром: слабые, щуплые, какие-то нелепые в большинстве своём, а если и обладали какими-то физическими данными, то неразвитые. Поэтому дочь графа легко уложилась в наличную сумму и купила почти всех.
– Боги Всемогущие! – ахнула, увидев полтора десятка зябнущих мужчин, Алклета. – Зачем тебе столько?
– Мам, ты всё увидишь сама. Для начала нужно их всех накормить и согреть, а то кто будет тебе своё умение демонстрировать в таком состоянии. И ещё надо съездить в город кое-что купить. Дай денег, мам…
К вечеру, приведя купленных музыкантов в некоторое подобие порядка, Ингрид раздала им приобретённые на рынке инструменты – те, которые удалось найти. Она с трудом могла объясниться с ними, поскольку они оказались иностранцами, разговаривали на языке, который девушка не знала. Только с тремя она худо-бедно нашла общий язык. Но и с этими разговор мог вестись только о самых простых вещах.
Общение облегчало то, что по рассказам очевидцев на родине и теперь по обращению, жестам и немногим понятым фразам эти ребята вполне осознали своё нынешнее положение и очень-очень хотел договориться. Для них возможность заниматься привычным делом была огромным счастьем. Плотно поев, согревшись и твёрдо осознав, что никто пока не собирается гнать их рубить лес или таскать камни (а ведь именно эту участь им уже пообещали), они взялись за инструменты с желанием и готовностью. Всё, чего они хотели – доказать молодой женщине, что она не зря потратила деньги.