Ферди кивнул, а Солт тихо проворчал, что согласен с единственным приемлемым для него заданием.
Ференсен продолжил:
— Борис займется настройкой своего изобретения. Орелия с Облонгом будут наблюдать за ярмаркой летнего солнцестояния. Судя по «Хроникам», она может сыграть какую-то роль. Финч займется тем, чем посчитает нужным.
Все разошлись, покинув дом Финча через парадный вход.
Ференсен задержал Орелию:
— Может быть, у вас есть для меня что-нибудь?
Орелия внимательно на него посмотрела. Ференсен ничего не упускал из виду.
— Обещаю сохранить его в целости, — добавил он.
Орелия полезла в сумку и передала старику фотоаппарат. Он действительно мог найти на гобелене какую-нибудь незамеченную ею подсказку.
— Пообещаете, что когда-нибудь мне все об этом расскажете?
— Обещаю, — ответил Ференсен.
— Кто его соткал?
— Сам я больше никогда не возвращался в поместье. Ходят слухи, что три девушки-элевсинки создали гобелен для Оксенбриджа ради искупления своей вины, чтобы избежать наказания.
Ференсен посмотрел, как расходится его компания. Он почувствовал, как в них что-то изменилось: именно они, ротервирдцы, получили возможность исправить давнюю ошибку. Новую землю с ее беспредельными возможностями использовали во зло — как Уинтер, так и Сликстоун были чужаками по происхождению.
Прежде чем отправиться спать, Орелия осмотрела магазин — все предметы пребывали в переходном состоянии, лишенные владельцев. Пока их не заберут снова, они остаются сентиментальными обломками памяти, их прошлое улетучилось — мальчик, который катался на деревянной лошадке, энтузиаст-исследователь в снегоступах, ученый, вглядывавшийся в устаревший микроскоп. Другое дело камни, за которыми беспрестанно охотились бывшие владельцы, преследуемые зловещим духом прошлого. Мог ли топор палача сыграть ту же роль?
Орелия чувствовала, что начинает походить на собственный товар, — без оживляющего присутствия другого человека она пребывала в подвешенном состоянии.
Новая хозяйка магазина задавалась вопросом, как много супруга сэра Веронала знает о прошлых и нынешних делах Сликстоуна.
На следующее утро Орелия попросила Грегориуса Джонса присмотреть за леди Сликстоун. Той могла угрожать опасность. У Джонса загорелись глаза.
Вернувшись домой, Ференсен освободил одну стену, чтобы настроить на нее проекцию гобелена. При виде предельно точного описания последних лет жизни сэра Генри, охоты на чудовище Сликстоуна и сцены убийства у старика на глазах выступили слезы. Что-то в этом изображении настораживало — может, в нем и таилась просьба об искуплении вины, но чувствовалось тут и скрытое неповиновение.
Его внимание переключилось на две повозки — с кучкой оборванцев и с изгнанными вундеркиндами. Он взобрался по приставной лестнице, чтобы достать тоненький томик авторства ученого-эрудита Джона Ди: сборник афоризмов об особых свойствах природы, который Ди посвятил своему другу, фламандскому географу Герарду Меркатору. Ференсен быстро нашел то, что искал, афоризм под номером XXI. Здесь Ди выдвинул предположение о том, что «данные при рождении черты характера развиваются под воздействием совместных сил окружающей человека природы и небес».
Затем он достал собственное издание «Англосаксонских хроник» 1823 года, в переводе преподобного Джеймса Инграма, — это подарочное издание Инграм подготовил специально для таких же антикваров, каким был он сам. Запись за 1017 год гласила: «Странные вести доносятся из деревни Ротервирд. Жрец-друид заявляет, будто на местную ярмарку летнего солнцестояния явилось чудовище с цветком середины лета. Всех спасли Зеленый Человек и Молот».
Облонг говорил о странном цветущем дереве, изображенном на фресках церковной башни. В записи не было никаких явных отсылок к камням или точке перехода. Зеленый Человек считался важной фигурой сельской мифологии Европы, но никакой очевидной связи с Лост Акром тут не прослеживалось. Что же касается Молота… Здесь, как он чуял, скрывалась какая-то более древняя загадка.