Сестры нигде не было видно. Они бросили его в пруд, и, только начав хвататься за воздух и молотить руками по воде, Ференсен трансформировался. Элевсинцы превратили его в человека-угря.
Вспомнил он и о том, что обитало в пруду: крошечные рыбки радужных цветов с острыми, как бритва, зубами. Элевсинцы метали в него крючки, чтобы поранить его и на его кровь привлечь потенциальных убийц. Теперь его голова разрывалась от нахлынувших объяснений: стало ясно, откуда взялся дар предсказания погоды, нетерпимость к жаре и прочее. И вернулись воспоминания другого существа: плавучие сады, великое Сарагассово море.
А затем по позвоночнику пробежала дрожь, предупреждая его: что-то двигалось снаружи, повсюду вокруг него, сверху, и снизу, и по сторонам. Когда-то он уже избежал здесь смерти, только как? Ференсен отчаянно искал ответ на этот вопрос, когда ощутил первый укол в боку.
Он начал быстрее передвигаться по периметру пруда, ныряя под камни и водоросли, но преследующая его стая не знала пощады. И тут он вспомнил о тоннеле на дне водоема. Доверившись воспоминаниям, Ференсен нырнул на глубину и обнаружил вход, однако преследователи не отставали, инстинктивно вгрызаясь в него на каждом повороте — вправо, влево, еще раз влево и по прямой. Он упорно продолжал избегать охотников на воде и на суше.
«Что мы будем делать со скользким Сиром?»
Целеустремленность и желание обмануть мучителей спасли его сейчас так же, как спасли в прошлый раз. В тупике последнего тоннеля он обнаружил цветной квадрат — оранжево-красный, того же размера и формы, что черная и белая плиты; квадрат тоже был украшен цветком. Ференсен нырнул в него. Они не преследовали его в прошлый раз и не пойдут теперь, как паучиха не отправилась вдогонку за Валорхенд и Горэмбьюри. Жители Лост Акра знали свое место.
Ференсен вынырнул в кирпичном тоннеле, там, где Ротер впервые выходил за пределы города с северной стороны, неподалеку от стартовой площадки Гонок Великого Равноденствия. Он выбрался наружу, весь покрытый илом, истекающий кровью и смертельно уставший, но продолжая оставаться человеком — точно таким же, как несколько столетий назад. Полуголый, но радостный оттого, что ноги ступают по земле, Ференсен отправился домой.
На закате самого длинного дня в году на Айленд Филде зажигали большие костры и жарили на железных вертелах большие туши.
В «Душе подмастерья», временно разместившейся в палатке, щедро разливали «Крепкое», а Ферди восстанавливал финансовые потери и заодно завоевывал новых почитателей. Сноркел произнес свою речь несколько позже, чем рассчитывал, но причину задержки объяснить не мог. Все испытывали столь потрясающее ощущение благоденствия, что Городской совет просто обязан был взять на себя львиную долю успеха. Самих Ферди преувеличенные восторги заботили много меньше, чем тяжесть кошельков и сохранение в тайне рецептуры «Молота».
Все пришли к единодушному согласию, что ярмарка середины лета в этот раз выдалась просто замечательная. И лишь Орелия испытывала какое-то неуютное подозрение, что что-то пошло совсем не так.
Давняя история
Наступил день казни.
Сэр Роберт Оксенбридж шагал во главе колонны вместе с Губертом Финчем. Уинтер, который не прекращал искать во всем свое божественное предназначение, шествовал с клеткой, как Спаситель с крестом. За ним следовали мальчики-элевсинцы, теперь уже молодые мужчины, и каждый тоже нес клетку для своего особого наказания. Колонну замыкали вооруженные охранники, готовые к любой внутренней и внешней атаке в этом странном и опасном месте. Ферокс не показывался. На поясе Оксенбриджа висел бархатный мешочек с камнями — сегодня они станут орудиями палача.
Колонна молча пробиралась сквозь траву.
Сликстоун отказывался мириться с мыслью о забвении, с tabula rasa, с тем, что он вскоре потеряет и речь, и опыт, и знания, с тем, что превратится в бессловесного младенца. Неужели эти идиоты не видели разницы между стиранием памяти у оборванцев ради научных достижений и стиранием воспоминаний у избранных? Те и другие так отличались друг от друга, что к ним нельзя было применять одинаковые законы и этические нормы.