Так проходили дни.
И вот, не знаю уж точно, сколько времени провел я в лачуге своей спасительницы, но однажды проснувшись, я почувствовал себя если не совершенно, то практически здоровым, и четко решил, что хватит, достаточно, не позже, как сегодня, я прекращу всю эту мышиную возню относительно моей персоны. Пора расплатиться за услуги и возвращаться к нормальной жизни, наметив предварительно первые шаги в этом направлении.
Однако уже в самом начале все оказалось не так просто, поскольку обнаружилось, что в моем «гардеробе» нет приличных вещей, как, собственно, нет и самого «гардероба». Рваная, в пятнах крови рубаха Жана, и жалкие останки от моих штанов, вот и все, чем я мог располагать.
Тем не менее, я все же попробовал примерить на себя сей скудный комплект. Увы, в подобном облачении я больше походил на бродягу, и вызвал бы, безусловно, только повышенное внимание у окружающих к своей персоне. Хочешь того или нет, но придется обратиться к Моизу с просьбой о приобретении более или менее приличных вещей.
Я хотел было снять то, что еще называлось штанами, но как-то машинально пробежал пальцами по карманам, словно в них должны были заваляться несметные миллионы, и вдруг, в правом маленьком кармашке, расположенным над основным карманом, и потому не сразу заметным, что-то нащупал. Я сразу же догадался, что это было, но не сразу поверил, что найденная вещь могла сохраниться до сих пор, и не привлечь к себе излишнего внимания любопытных конголезцев. Достав трясущимися руками маленький сверточек, я обрадовался как ребенок. То было сокровище Жана, памятная частичка его бытия.
Я принялся бережно разворачивать упаковку. Какой-то еще предмет зацепился за волокна ткани и по ходу дела я освободил и его. Лишь когда он упал на пол, я увидел, что это было. А был это мой крестик, чудом спасенный мною в тот вечер в Киншасе, когда на нас с Жаном напали конголезские бандиты. Оказывается, я все время носил его с собой в кармане. Сердце забилось учащенно. Я поднял крестик и, крепко зажав в руке, развернул упаковку до конца. Еще только слабый лучик света проник под последний слой ткани, а из-под нее уже выбилось несколько завораживающих взгляд огоньков. Я отбросил последний тканевый лепесток, и камешек заиграл всеми цветами радуги. Перед глазами поплыли приятные воспоминания, я с отцом на американских горках в парке Горького, с мамой на катамаране, последний кадр, мы с Татьяной и Катюшкой на ромашковом поле.
Камень разливался изумрудными лучами, казалось, будто неведомая звездочка светит изнутри. Из самой сердцевины минерала лучились желтые световые иглы, которые растворялись в его успокаивающем зеленом цвете. Камень был живой.
В тот момент, когда я наслаждался безмятежным покоем, навеянным камнем, в лачуге вновь появился Моиз. У меня только и хватило времени, чтобы спрятать сокровище обратно в карман.
— О, какой приятный сюрприз! — воскликнул Моиз, которому помогал все тот же переводчик. — Ты уже встаешь! Совсем поправился?
— Думаю, да, — порадовал я его, — вот только проблемка возникла…
— Какая же?
— Уйти отсюда не в чем!
— О… — Моиз критически оглядел меня и не мог не согласиться.
Я был в своих старых, грязных брюках, на которых кое-где еще виднелись застарелые следы крови, а в руках держал рубашку, которая некогда была совсем целой и даже могла похвастать бежевым цветом.