– О мой Бог, вы все ровным счетом ничего не понимаете! – взорвалась Валери. – Вы просто не знаете его! Если и произошло то, о чем вы говорите, значит, на него напали – в самом прямом смысле слова, и у него не оставалось иного выхода, как ответить ударом на удар!
– Это не так, если верить показаниям объективного свидетеля, который не знает ни его, ни пострадавшего.
– Лжет он, этот ваш объективный свидетель!… Послушайте. Я прожила с этим человеком четыре года, и, за исключением кратковременных отлучек, мы ни разу не покидали Нью-Йорк. Случалось, на моих глазах его задирали пьяные и прочая уличная дрянь, подонки, которых он мог бы одним ударом вбить в тротуар, – и, ей-богу, некоторые вполне этого заслуживали, – но я ни разу не видела, чтобы он сделал хоть шаг в их сторону. Он просто делал успокаивающий жест руками и уходил. Несколько раз его обзывали мерзкими словами, а он просто стоял и молча смотрел на этих мерзавцев. При этом, Ларри, взгляд у него был таким, что у меня мурашки по спине бегали. Но он ни разу не позволял себе чего-нибудь большего.
– Вэл, мне бы хотелось вам верить. Мне хотелось бы верить, что это была самооборона, но он удрал, исчез. Посольство могло бы ему помочь, защитить его, но он туда не явился.
– Значит, он перепуган. Такое с ним случалось, обычно ночью, когда он внезапно просыпался. Он вскакивал, сильно жмурился, его лицо превращалось в морщинистый клубок. Такое состояние чаще всего продолжалось недолго, всего несколько минут, и он всегда говорил, что все в порядке, мне не о чем беспокоиться – его это не волнует. Я не думаю, что он говорил правду, просто ему хотелось убежать от своего прошлого, никогда ни о чем не вспоминать.
– Возможно, так оно и есть, – мягко заметил Тальбот.
– Touche [76] , Ларри, – ответила Валери с такой же мягкостью. – Последние пару лет я только об этом и думала. Но что бы ни произошло в Париже, он наверняка действовал так только потому, что был испуган или – вы понимаете, это вполне возможно – ранен. О Боже, а что, если…
– Были проверены все больницы и все практикующие врачи, – прервал ее Тальбот.
– Но, однако же, должна быть какая-то причина, черт побери! Это совсем на него не похоже, и вы это отлично знаете!
– В том-то и дело, Вэл. Все эти действия никак не связываются с тем человеком, которого я знаю. Бывшая миссис Конверс похолодела.
– Используя одно из любимых выражении Конверса, – сказала она, – поясните, пожалуйста.
– А почему бы и нет? – отозвался Тальбот, как бы задавая вопрос самому себе. – Возможно, вы сумеете пролить свет на то, чего другие просто не понимают.
– Во-первых, кто этот человек в Париже? Тот, который умер?
– Здесь и пояснять особенно нечего. Это шофер одной из компаний, сдающих напрокат лимузины. Согласно показаниям охранника подвального помещения отеля, Джоэл с криком бросился к этому человеку и вытолкал его за дверь. Затем послышались звуки борьбы, а еще через несколько минут шофера нашли в переулке с тяжелейшими телесными повреждениями.
– Очень странно! И что сказал Джоэл?
– Что он вышел из отеля, увидел двух дерущихся мужчин и, направляясь к своему такси, крикнул об этом сторожу.
– Именно так он и поступил бы, – твердо сказала Валери.
– А охранник из “Георга V” говорит, что все происходило не так. Полиция утверждает, что образцы волос, обнаруженные на избитом человеке, полностью совпадают с теми, что были обнаружены в душевой комнате Джоэла.
– Совершенно невероятно!
– Предположим, что действительно имела место провокация, о которой мы не знаем, – торопливо продолжал Тальбот. – Но это не объясняет того, что произошло дальше, однако, прежде чем рассказать об этом, позвольте задать вам еще один вопрос. Вы скоро поймете, почему я об этом спрашиваю.
– Я вообще ничего не понимаю! Ладно, слушаю вас.
– Во время этих приступов депрессии, периодов мрачного настроения не было ли у Джоэла других отклонений от нормы? Не бывало ли с ним того, что психиатры называют раздвоением личности?
– Вы хотите сказать, не воображал ли он себя кем-то другим, с соответствующим типом поведения?
– Вот именно.
– Никогда.
– Ох!
– Что – ох? Вперед, Ларри!
– Говоря о том, что вероятно и что невероятно, могу вас удивить, моя дорогая. Если верить тем людям, которые не хотят, чтобы я распространялся на эту тему, – а они, поверьте мне, знают многое, – Джоэл полетел в Германию, утверждая, что он участвует в тайном расследовании деятельности нашего посольства в Бонне.
– А может быть, так оно и есть! Он ведь взял у вас отпуск, не так ли?
– Насколько нам известно, для ведения дела, связанного с частным предпринимательством. Но в отношении деятельности посольства в Бонне не ведется никакого расследования – ни тайного, ни явного. Честно говоря, мне звонили из государственного департамента.
– О Господи!… – Валери умолкла, но, прежде чем юрист заговорил вновь, она успела прошептать: – Женева. Эта жуткая история в Женеве!
– Если тут есть какая-то связь – а мы оба, и Натан и я, сразу же подумали об этом, – то она так глубоко упрятана, что ее не смогли обнаружить.
– Она есть. Там-то все и началось.
– Если считать вашего мужа разумным человеком.
– Он не мой муж, и он действительно разумен.
– Рецидивы прошлого, Вэл. Шрамы, несомненно, остались. Вы сами согласились со мной.
– Но не с вашими утверждениями. Убийство, ложь, побег!… Это не Джоэл! Это – не мой муж, пусть даже бывший!
– Ум человеческий – чрезвычайно сложный и тонкий инструмент. Стрессы прошлого могут внезапно дать о себе знать через многие годы…
– Перестаньте, Ларри! – выкрикнула Валери. – Поберегите это для присяжных, но не вешайте этой ерунды на Конверса!
– Вы очень расстроены.
– Это уж точно, черт возьми! И главным образом потому, что вы пытаетесь объяснить поступки, которые совершенно нетипичны для Джоэла! Ваши объяснения годятся для того, о ком вам говорили те люди, которых, по вашим словам, вы должны уважать.
– Только потому, что они многое знают – у них есть доступ к информации, которая недоступна нам. Следует заметить также, что они не имели ни малейшего представления о том, кто такой Конверс, пока Ассоциация американских адвокатов не дала им адрес и телефон фирмы “Тальбот, Брукс и Саймон”.