Как это ни странно, но первая ночь в Везеле была для него и самой трудной, и самой легкой одновременно. Трудной – потому что он не знал, чего ему искать, а легкой – потому что проблема разрешилась сама собой. Он приобрел в аптеке бинты, лейкопластырь и антисептики, а также дешевую кепку Потом он зашел в кафе, в мужской туалет, умылся и тщательно перебинтовал рану, стянув края кожи. Едва он завершил эту процедуру, как услышал знакомые слова, с чувством распеваемые молодыми хриплыми голосами:
К Висконсину… К Висконсину… И к победе мы пойдем…
Группа студентов германского отделения Висконсинского университета совершала велосипедную экскурсию по северу Рейнской области. С небрежным видом подойдя к молодому человеку, который заказывал в баре пиво для всей компании, и представившись усталым и стесняющимся своего невежества американским соотечественником, он с возмущением рассказал ему о какой-то шлюхе, заманившей его в ловушку, и о том, как его избил ее альфонс – он отобрал у него паспорт, к счастью не догадавшись о поясе с деньгами. Он – почтенный бизнесмен, ему необходимо отоспаться, собраться с мыслями и вернуться в свою фирму в Нью-Йорке. Но к сожалению, он не знает немецкого. Не согласится ли студент за сотню долларов помочь ему устроиться на ночь?
Студент тут же изъявил согласие. В конце квартала нашелся плохонький отель, где не задавали лишних вопросов; молодой человек оплатил номер и вручил Конверсу квитанцию и ключ.
Весь вчерашний день Конверс провел в пути, стараясь продвигаться вдоль железнодорожного полотна, пока не оказался в городке под названием Хальден. Он был меньше, чем Везель, но и там был заброшенный участок железнодорожного пути, восточнее вагонного депо.
Единственной “гостиницей”, которую он смог здесь найти, оказалось большое обветшалое строение, на двух его окнах, расположенных на уровне земли, и в большом окне над дверью виднелась надпись; “Комната 20 марок”. Это была ночлежка. Через несколько дверей от входа, в свете тусклых уличных фонарей, между пожилой женщиной и молодым мужчиной шла горячая перепалка. Над ними у своих окон сидели соседи и, положив руки на подоконник, наслаждались бесплатным спектаклем. Молодой человек пересыпал свою речь английскими словами с сильным немецким акцентом.
– “Я здесь все ненавижу!” Das habe ich ihm gesagt [125] . “Не хочу я здесь оставаться, дядюшка! Я возвращаюсь назад в Германию. Может, присоединюсь к “Баадер-Майнхоф”. Das habe ich ihm gesagt.
– Narr! – завизжала женщина, отвернувшись от него и поднимаясь по ступенькам. – Schweine hund! [126] – прокричала она, открывая дверь и с шумом захлопывая ее за собой. Молодой человек обвел взглядом глазеющих из окон зрителей и пожал плечами. Раздались жидкие аплодисменты, он театрально раскланялся. Конверс решил: попытка – не пытка – и подошел к нему.
– Вы очень хорошо говорите по-английски, – сказал он.
– А потшему нет? – ответил немец. – Они пять лет целыми мешками отправляли продукты, чтобы выучить меня. Я должен ехать к ее брату в Америку. Я говорю: “Нет”. Они говорят: “Да”. Я ненавижу Америку!
– Мне горько это слышать. Я – американец, и мне нравятся немцы. Где вы там были?
– В Йорктауне.
– В штате Вирджиния?
– Nein! В городе Нью-Йорке.
– Ах, вы имеете в виду район Йорктаун.
– Ja. У моего дяди две мясные лавки в Нью-Йорке, в том, который называют Йорктаун. Дерьмо, как это вы говорите в Америке!
– Сочувствую. А почему?
– Schwarzen und Juden! [127] Если вы говорите так, как я, черные обкрадывают вас, угрожая ножами, а евреи – с помощью своих кассовых аппаратов. “Ужасный” называли они меня, или “наци”. Я сказал еврею – так хорошо, вежливо сказал, что он обсчитал меня, а он велел мне убираться из его лавки, заявил, что вызовет полицию! И еще назвал меня дерьмом!… Вы носите приличный немецкий костюм, вы тратите у них свои честные немецкие деньги, а они говорят вам такое. Вы нанимаетесь посыльным, чтобы узнать что-нибудь полезное, а они выпроваживают вас пинком в зад! А при чем тут я? Моего отца призвали в “Фольксштурм” в четырнадцать лет. Дерьмо!
– И еще раз – я весьма сожалею. Поверьте, это истинная правда. Не в нашем духе – винить детей.
– Дерьмо.
– Может быть, я могу немного сгладить впечатление, которое у вас сложилось. У меня неприятности – видимо, я глупый американец. Но я заплачу вам сотню американских долларов…
Молодой человек с превеликим удовольствием снял для него комнату в ночлежке. Она была ничем не лучше той, что досталась ему в Везеле, только вода здесь была горячее, а туалет ближе к двери.
Но сегодня все должно быть иначе, думал Джоэл, поглядывая через улицу на потерпевшую от времени гостиницу, – хотя, похоже, лучших дней она и не знала. Сегодняшней ночью он должен перебраться в Голландию, где его ждут Корт Торбеке и самолет в Вашингтон. Человек, с которым ему удалось договориться, – торговый моряк, – был постарше его прежних помощников. В Эммерих его привел сыновний долг. Нанеся обязательный визит и получив обычную порцию упреков со стороны отца с матерью, он вернулся в привычное и любимое окружение – в бар на речной набережной.
И снова, как это уже было в Везеле, песня с ее лирическим напевом обратила внимание Джоэла на молодого моряка с гитарой в руках, стоящего у стойки. Это не был гимн университетской футбольной команды, но моряк пел по-английски, хотя и с немецким акцентом, и мелодия представляла собой странную смесь рока и печальной серенады:
Когда в конце концов ты упадешь, браток,
И в твердь земную ткнется твой сапог,
Неужто вспомнишь все шторма и мели,
Узнаешь ли, куда попал, что видишь пред собой,
Поймешь ли ты, кем стал на самом деле?
Слушатели были захвачены грустной мелодией. Моряк закончил пение, и раздались уважительные аплодисменты, за которыми последовали оживленные разговоры и звон пивных кружек. Через несколько минут Конверс уже стоял рядом с этим морским трубадуром, гитара которого висела у него на плече, словно оружие. Интересно, подумал Джоэл, действительно ли моряк знает английский, или он просто заучил слова своей песни. Через минуту он это выяснит. Моряк рассмеялся какой-то шутке своих товарищей, а когда он отсмеялся, Конверс сказал: