– Лжешь! – прохрипел Конверс. – Никто не знает, что я в этом поезде! Ты сама вошла сюда двадцать минут назад!
– Ошибаешься, американ! Я еду от Арнема – начала с переднего вагона и шла к хвосту. Я обнаружила тебя в Утрехте, теперь в Амстердам уже позвонили.
– Вранье!
– Увидишь!
– Кто тебя нанял?
– Люди.
– Какие?
– Увидишь.
– Но ты же, черт побери, не можешь быть одной из них! Это невозможно!
– Они платят. Раздают деньги по всей железной дороге. На пристанях, в аэропортах. Они говорят, ты знаешь только английский.
– А что еще они говорят?
– А с чего это я стану все выбалтывать? Ты попался. Так что уж лучше отпусти меня.
– Лучше? Пуля в затылок лучше подвала в Ханое?
– Пуля в затылок – не всегда самое худшее. Но ты слишком молод, чтобы понять это, менеер. Тебе не пришлось жить под оккупацией.
– А ты слишком стара, чтобы быть такой сильной, скажу я.
– Да, этому я тоже научилась.
– Уходи!
Поезд начал тормозить, пассажиры, находившиеся в сильном подпитии, отметили это событие громким ревом; мужчины стали доставать с полок свои чемоданы. Пассажир, сидевший до этого рядом с Джоэлом, тоже сдернул свой чемодан с полки у себя над головой и на какой-то момент прижался животом к плечу Конверса. Джоэл сделал вид, будто занят разговором со своей гримасничавшей соседкой; бывший сосед с чемоданом в руке, посмеиваясь, откинулся на сиденье.
Старуха рванулась вперед и яростно вцепилась зубами в предплечье Конверса, всего в дюйме от раны. Ее желтые зубы глубоко впились в его плоть, кровь потекла по серому старушечьему подбородку.
От боли он отшатнулся и на мгновение выпустил ее руку в холщовой сумке. Раздался уже знакомый Конверсу чмокающий звук, и пуля пробила пол в проходе, пролетев в нескольких дюймах от ноги Джоэла. Он вцепился в невидимый ствол и, пытаясь вырвать пистолет из ее рук, вывернул его. Старуха снова выстрелила.
Глаза ее расширились, и она запрокинулась на спинку сиденья, потом – глаза ее так и остались открытыми – старуха привалилась к окну, и на ее изношенном платье в верхней части живота стало расползаться красное пятно. Старуха была мертва. Джоэл почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, и сделал несколько глотательных движений, справляясь с приступом. Дрожа от возбуждения, он вдруг подумал: а кто же она, эта женщина, через что ей пришлось пройти, чтобы стать такой, какой она стала. “Ты слишком молод, чтобы понять это… Тебе не приходилось жить под оккупацией…”
К черту! Она хотела убить его – вот все, что ему необходимо знать, а в нескольких минутах пути его поджидают другие убийцы. Нужно думать, нужно действовать!
Джоэл сунул руку в холщовую сумку, вытащил пистолет из ее окоченевших пальцев, быстро взвел курок и сунул оружие за пояс с деньгами, ощущая в кармане вес второго пистолета. Затем он торопливо прикрыл шалью быстро растекающееся кровавое пятно и как бы случайно опустил седую гриву волос так, чтобы она заслонила широко раскрытые мертвые глаза. Лагерный опыт подсказывал ему, что глаза ей лучше не закрывать – они могли не закрыться. Кроме того, это могло бы привлечь к нему внимание. Последнее, что он сделал в целях маскировки – достал из ее сумки банку с пивом, открыл ее и положил ей на колени; вытекающая жидкость сразу же пропитала весь подол.
– Amsterdam! De volgende halte is Amsterdam-Centraal! [141]
Отдыхающие встретили приближение станции громким ревом.
О Господи! – лихорадочно думал Конверс. Что делать? Старуха сказала, что в Амстердам уже позвонили. Значит, звонила не она. Что ж, логично: у нее не было времени. По-видимому, она попросила сделать это одну из своих нищенствующих сестер, собирающих подаяние в Утрехте. Следовательно, информация была минимальной – просто из-за недостатка времени. Такого агента, как эта старуха, могла найти только “Аквитания”: сильная, умеющая пользоваться оружием и принимающая жизнь такой, как она есть, – лишнего такие люди говорить не станут. Вероятно, старуха дала своему наемному телефонисту номер телефона и назвала время прибытия поезда. Следовательно… у него есть шанс: каждого пассажира-мужчину будут сравнивать с фотографией в газете, а у него теперь совсем другое лицо. Да, но особо подчеркивалось, что он не владеет ни одним языком, кроме английского.
Думай!
– Ze is dronken! [142] – прокричал толстяк, муж щедро одаренной природой дамы, указывая ей на мертвую старуху. Они рассмеялись. Джоэл, поняв их без переводчика, снисходительно кивнул, широко улыбнулся и пожал плечами. Он нашел способ, как выбраться с вокзала.
Конверс давно заметил, что существует некий всеобщий язык, который приходит на выручку, когда децибелы шума вокруг возрастают настолько, что никто ничего не слышит и его не слышат. Язык этот применяется на скучных вечеринках с коктейлями и когда смотришь по телевизору футбольный матч вместе с дурачьем, которое считает, что разбирается в игре намного лучше тренеров и игроков команды, или когда попадаешь в компанию “милых людей” в Нью-Йорке, большинство которых называют так не за их таланты или высокие человеческие качества, а за то, что они смогли нагрести кучу долларов, да и то весьма сомнительным путем. Попадая в подобные ситуации, человек согласно кивает, улыбается, время от времени дружеским жестом опускает руку на чье-либо плечо, что молчаливо свидетельствует о его общности со всеми.
Джоэл и проделал все это, выходя из поезда вместе с толстяком и его богато одаренной бюстом супругой. Проделывал он все это с усердием человека, который понимает, что его жизнь и смерть зависят от этого, можно сказать, контролируемого безумия. Сидящий в нем адвокат осуществлял этот контроль, а мальчишка-пилот, исследовавший некогда воздушный поток, знающий, как его самолет отзывается на каждое дуновение воздуха, наслаждался этим безумием, чувствуя, что всегда может выровнять скорость, потому что машина послушна его рукам.