Конверс услышал спокойную речь морского юриста и вошел в комнату.
Коннел сидел в кресле у стола и, придерживая трубку левой рукой, писал что-то в гостиничном блокноте, постоянно переспрашивая:
– Погодите минутку. Вы говорите, Хикмен распорядился оставить все как есть, но не сказал, от кого поступил запрос? Понимаю… Хорошо, Дэвид, огромное спасибо. Вы собираетесь сегодня куда-нибудь?… Значит, если что, я смогу поймать вас по этому номеру… Да, знаю, это все проклятые телефоны в Сономе. Один хороший дождь, и забудь о слышимости. Еще раз спасибо, Дэвид. Всего доброго. – Фитцпатрик повесил трубку и посмотрел на Джоэла странным, почти виноватым взглядом. Не говоря ни слова, он молча покачал головой, тяжело вздохнул и нахмурился.
– Что там? Что случилось?
– Постарайтесь вытащить из них все, что можете, на этом завтрашнем совещании. Или это уже сегодня?
– Сейчас уже за полночь, так что – сегодня. А в чем дело?
– По требованию одного из отделов Пятого морского округа через двадцать четыре часа запрет будет снят. Штаб у них в Норфолке, и народ там серьезный, так что скоро ваши партнеры узнают о вас все, что вы пытаетесь сейчас скрыть. В запасе у вас – семьдесят два часа, не такой-то большой срок.
– А вы его продлите!
Коннел в полной растерянности уставил на Джоэла:
– А на каком основании?
– Национальная безопасность. На каком же еще?
– Тут потребуется солидное основание, вы это отлично знаете.
– Нет, я этого не знаю. Знаю только, что затяжки случаются по целому ряду причин: вам требуется время для оформления материалов, не пришли высланные по вашему адресу бумаги, заболел или попал в аварию кто-то из свидетелей. В конце концов, личные дела: хоронят вашего ближайшего родственника, сестра в трауре – этим можно оправдать любую задержку!
– Оставьте, Джоэл. Сделай я хоть шаг в этом направлении, вас тут же увяжут с Прессом, и – полный привет! Его убили они. Вы не забыли об этом?
– Нет, – твердо сказал Конверс, – не забыл. Но есть еще один путь: развести нас подальше друг от друга.
– О чем это вы?
– Я все время думал об этом, пытаясь поставить себя на место Эвери. Он знал, что за каждым его шагом следят, а телефон, возможно, прослушивается. Он подчеркивал: слияние “Комм-Тека” с “Берном”, наш завтрак с ним, да и сама Женева должны вписываться в логическую схему, иначе ничего не получится. В конце разговора, во время того завтрака, он сказал, что, если я согласен, мы обговорим все позднее.
– Ну и что?
– Он знал, что нас увидят вместе, – это неизбежно, – и по-видимому, хотел подсказать, что мне говорить, если в “Аквитании” спросят о нем. Думаю, он собирался повернуть все на сто восемьдесят градусов и дать мне необходимый толчок, чтобы я мог добраться до этих людей.
– Ни черта не понимаю, о чем вы толкуете?
– Эвери намеревался навесить на меня ярлык, который помог бы мне проникнуть в сеть Делавейна. Точно мы уже никогда не узнаем, но я думаю, он собирался посоветовать мне, чтобы я объявил им, будто он, Э. Престон Холлидей, считает меня их сторонником и что он, Э. Престон Холлидей, специально взялся за дело по слиянию “Комм-Тека” с “Берном”, чтобы пригрозить мне разоблачением и тем самым вывести из игры.
– Погодите. – Коннел недоуменно потряс головой. – Пресс не знал, что вы возьметесь за это, и уж тем более – каким образом вы станете действовать.
– Есть единственный способ войти к ним в доверие, и он это отлично знал! Он знал также, что я непременно приду к тем же выводам, как только разберусь, что к чему. Остановить Делавейна и его фельдмаршалов можно, только внедрившись в ряды “Аквитании”. Зачем, по-вашему, пущены в ход эти огромные суммы денег? Я в них не нуждаюсь, подкупить меня нельзя. Но он знал, что они могут понадобиться для того, чтобы войти в их круг, вызвать их на разговор и начать собирать доказательства… Позвоните еще раз Ремингтону. Пусть подготовит все необходимое для продления срока запрета.
– Теперь уже придется обращаться не к Ремингтону, а к адмиралу Хикмену. Дэвид предупредил меня, что завтра утром адмирал может позвонить мне. Я продумаю все это и снова позвоню Миген. Хикмен обозлен, он хочет знать, кто вы и откуда такой внезапный интерес к вам.
– Вы хорошо знаете Хикмена?
– Довольно хорошо. Я служил под его началом в Нью-Лондоне и Галвестоне. Он сам предложил мне должность главного юриста в Сан-Диего, что и дало мне еще одну нашивку.
Конверс пристально посмотрел на Фитцпатрика, затем повернулся и, ни слова не говоря, направился к распахнутой балконной двери. Коннел не мешал ему, прекрасно понимая его состояние. Ему не раз приходилось наблюдать адвокатов, когда их неожиданно осеняет идея, способная в корне изменить ход дела и требующая глубокой проработки. Нечто подобное случалось и в его практике. Джоэл медленно повернулся к Коннелу, остановился, по его лицу было видно, как постепенно, с трудом он пробивается к какой-то мысли.
– Сделайте это, – начал он. – Сделайте то, что мог бы сделать ваш зять, завершите то, о чем он должен был сказать, но теперь уже никогда не скажет. Дайте мне этот трамплин, он мне необходим.
– Как вы обычно говорите: поясните, пожалуйста, советник.
– Представьте Хикмену сценарий в том виде, в каком он был бы написан Э. Престоном Холлидеем. Скажите ему, что “флажок” должен остаться на месте, потому что у вас есть все основания считать меня причастным к убийству вашего зятя. Скажите ему, что перед отлетом в Женеву Холлидей разговаривал с вами – а это так и было – и сообщил, что собирается встретиться со мной, адвокатом противной стороны, которого он подозревает в коррупции, а также противозаконных махинациях с выдачами лицензий на экспорт. Скажите, будто он намеревался высказать мне все прямо в глаза. В биографии Престона наберется достаточно подобных фактов.
– Но не в последние десять – двенадцать лет, – уточнил Фитцпатрик. – Он прекрасно вписался в истеблишмент и проникся здоровым уважением к доллару.
– Ничего, в данном случае важна вся история жизни! И он это знал, потому и обратился ко мне. Скажите своему адмиралу, будто вы абсолютно уверены в том, что он высказал мне свои подозрения, а поскольку такие дела связаны с миллионными прибылями, я, как вы считаете, постарался убрать его с дороги, обеспечив себе алиби тем, что присутствовал при его смерти… Кстати, у меня репутация весьма методичного человека.