Произошло это так. Вскоре после Государственного совещания Львов, задержавшись в Москве, встретился в гостинице "Националы) со своим давним знакомым, неким Добринским - статским советником, членом петроградского "Клуба общественных деятелей". Встретившись, они конечно же запели разговор о результатах совещания. У Добринского выявилась своя точка зрения: надобно, мол, по примеру кабинета Рибо во Франции или кабинета Ллойд-Джорджа в Англии реконструировать и российское правительство, включив в него представителей всех партий, от правых до социалистов, всех мастей и оттенков, исключая конечно же большевиков.
- Да вот кто смог бы возглавить такой кабинет?.. Я не знаком лично с Керенским, но вряд ли он подойдет, - усомнился Добринский.
- Что вы! - вскричал тут Львов. - Александр - мой лучший друг, я знаю его как самого себя! И я убежден, что Саша вполне соответствует требованию момента!
- Коль вы с ним в таких друзьях, не могли бы вы высказать ему кой-какие соображения?
- О чем речь! - воодушевился Львов. - Конечно, могу!
- В таком разе я познакомлю вас кой с кем... - многозначительно пообещал Добринский. И действительно, познакомил с Аладьиным - "полномочным представителем союзнических кругов", а сам представился уже и как член исполнительного комитета "Союза георгиевских кавалеров" (хотя ни о каких подвигах статского советника на поле брани Львов не слыхивал). Теперь, вдвоем, Аладь-ин и Добринский ввели бывшего прокурора святейшего синода в курс дела: Ставка и "общественные деятели" решили добиться коренных реформ управления страною. Желательно мирным путем. Хотелось бы эти пожелания приватно довести до сведения Керенского.
По чести говоря, Львов-2 не был ни ближайшим, ни отдаленнейшим другом "Саши". Более того, именно Керенский, став министром-председателем, поспешил избавиться от бесполезного члена кабинета, и Львов с большими основаниями мог бы считать его своим недругом. Но коль назвался груздем... К тому же Львов по характеру был оптимистом и всегда находился в приподнятом настроении. Вот и теперь он с жаром воскликнул:
- Немедленно еду к Александру!
Через сутки он уже сидел в кабинете министра-председателя:
- Высокочтимый Александр Федорович! Определенными кругами я уполномочен спросить, желаете ли мы вступить в переговоры об изменении состава правительства.
- Кто эти "определенные круги"? - насторожился Керенский.
- Общественные деятели, имеющие достаточно реальную силу.
- Деятели бывают разные, - заметил премьер. - И в чем их сила?
- Не уполномочен сказать всего, отвечу лишь, что это серьезные деятели, обладающие такой силой, с которой вам надо считаться, - напустил таинственного туману Львов. - Я же уполномочен спросить: желаете ли вы вступить в переговоры с ними?
- Пожалуй. Если будут выдвинуты конкретные предложения.
Этот разговор состоялся двадцать второго августа. А вчера, двадцать третьего, Львов уже снова объявился в Москве, в "Национале":
- Саша отнесся к нашим предложениям с огромным вниманием и готов принять любые условия, - сообщил он Добринскому в присутствии Аладьина. Моя миссия увенчалась полным успехом!
- Конкретней: Керенский готов вести переговоры со Ставкой? - начал уточнять Аладьин.
- Безусловно. Но только через меня.
- Так и запишем. Далее: он согласен на преобразование кабинета, на подбор такого состава, который пользовался бы доверием страны и армии?
- Об этом мы и говорили.
- Требования Керенского? Его программа?
- Александр готов выслушать наши требования и принять нашу программу.
- Вы, Владимир Николаевич, действительно блестяще справились со столь ответственным поручением, - оценил Добринский.
- Все в руках божьих и в его провидении... - скромно наклонил голову бывший обер-прокурор.
В этот момент в комнату вошел офицер. Сказав, что прибыл из Ставки, он протянул Аладьину засургученный пакет. Аладьин вскрыл, прочел вложенный лист. Изменился в лице, молча протянул бумагу Добринскому. Оба многозначительно переглянулись.
- Милостивые государи, коль я от вашего имени вступил в переговоры с главою правительства, вы не должны скрывать от меня... - с обидой начал Львов-2.
Аладьнн протянул бму лист. Это была копия приказа Корнилова атаману Каледину начать движение казачьих войск на Москву.
- Боже упаси! Это ужасно! - воскликнул Львов. - Зачем поднимать меч на первопрестольную, когда можно миром?..
- Верховный главнокомандующий лишь трубит сбор, - успокоил Добринский.
- Нет, нет! Заклинаю вас именем всевышнего!.. Я поеду в Ставку и сам призову Корнилова не возносить меч! Я выезжаю!
- Согласны. Чтобы вас допустили к главковерху без помех, сошлитесь на господина Завойко и на меня, - поддержал его порыв Аладьин.
За время, проведенное в пути между Питером и Москвой, а затем между Москвой и Могилевом, представление о собственной значимости в развивающихся событиях возросло в распаленном воображении Львова непомерно. Соответственно расширились и его полномочия: теперь он уже и сам не мог отделить воображенное от действительного и уверовал, что его поступки направляет всевышний. Поэтому, переступив порог комнаты в губернаторском дворце и увидев перед собою самого Корнилова, он вместо приветствия воскликнул:
- Я от Керенского!
В бурых глазах верховного главнокомандующего зажегся мрачный свет.
- Я имею сделать вам предложение! - заторопился самочинный эмиссар. Напрасно думают, что Керенский дорожит властью - он готов, положась на милость божью, уйти в отставку, если вам мешает, но власть должна быть законно передана из рук в руки без кровопролития. Власть не может ни валяться, ни быть захваченной. Керенский готов на реорганизацию кабинета. Мое вам предложение: войдите в соглашение с Александром Федоровичем!
Корнилов озадаченно глядел на посланца. Дело принимало неожиданный оборот: ненавистный "штафирка" сам готов уступить власть. И если они договорятся, прикончить Совдепы и армейские комитеты будет легче легкого. А потом он разделается и с самим "танцором"... В военном же перевороте имелась доля риска. Луком-ский бубнит: надо учесть и то, и се, и пятое, и десятое. Так что же ответить?..