Заскрипели крышки плетеных корзинок, зашуршал пергамент, по комнате разлился аромат домашних яств.
- Вы, воины дорогие, не побрезгуйте нашими гостинцами, откушайте! Тут и курочка, и гусятинка, пироги, варенье, грибочки, икорочка... Кушайте на здоровье, поправляйтесь!
- Возьмите, Тимофей Терентьич, - сказал -прапорщик. - Мама, передайте Антону Владимировичу.
- Гм, гм, - произнес отец.
- Больно тебе, Котенька? Очень болит?
- Скоро уже выпишут, - с полным ртом ответил он. - Шрам на бедре, конечно, останется, да ведь как солдату без шрамов?
- Ты когда написал, мы все читали-перечитывали, сколько слез пролили... Да ты живыми словами расскажи, родненький!
- Что рассказывать? - смутился он. - Забылось уже. Как описывал, так и было.
- Ох, господи! Как, поди, жутко в рукопашной-то, бедненький мой! причитала мать. - Этот третий, ирод германский, со спины наскочил? А с теми двумя ты одним махом, да?.. Герой ты у меня, родненький, герой! Страшно-то как за тебя, о господи!
Антону были приятны ее напевный московский говор, любовь к сыну.
- А потом-то как было? Как выносили под пулями с битвы?
- Когда ранило меня в бедро, кровь так и хлынула фонтаном. Не окажись рядом санитара, изошел бы. Бинта потратили ужасно много. Положили на носилки - ив полевой лазарет. - Тут уж он живописал подробно и соответственно действительному.
- Не стыдись, родненький, скажи: кричал, плакал?
- Что вы, маменька, как офицеру возможно! Я сознание потерял.
В палату забежала Надя.
- Познакомьтесь. Это наша... - он запнулся, не зная, как назвать, наша заботливая попечительница. А это мои родители, Надежда Сергеевна!
- Здрасте! - проговорила девушка, и тут же за нею хлопнула дверь.
- Проста, - сухо сказала мать, уловив нечто в голосе сына.
- Что вы, маменька! Она такая хорошенькая и пре-заботливая!
- Простолюдинка. Совсем не нашего круга, Константин, - строго повторила она. - А о тебе все Варенька спрашивает. Написал бы ей.
- Гм, гм, - поддакнул отец.
- И нам пиши почаще. Выздоравливай побыстрей. А как выпустят отсюда, вместо санатории домой приезжай. Мы не можем гостить в столице: у отца служба, его только на сутки отпустили. Обещай, что нам будешь писать каждый день и Вареньке напишешь!..
Когда они удалились, Катя вздохнул - то ли с грустью, то ли с облегчением.
- Вы младший из братьев-сестер? - спросил Антон.
- Единственный. Отец поздно женился. Мама очень хотела еще. Почему-то дочку. Не получилось.
Есаул хохотнул:
- Батя, видать, из судейских?
- По почтово-телеграфному ведомству. Чиновник восьмого класса. В наступающем году за выслугу святого "Станислава" будет удостоен, уже представлен.
Антон почувствовал раздражение.
- Вы с золотой медалью, конечно, гимназию окончили?
- С серебряной, - повинился Константин. - По древнегреческому срезался. Поначалу хотел в университет, на юридический, но перерешил и из класса первым записался в военное училище. В Александровское, на Ходынском поле, знаете?
Путко знал Москву плохо. Ходынское поле было связано для него только с трагическим событием в день коронования Николая II.
- По первому разряду окончил, - не удержался, похвастался прапор. Ускоренный выпуск.
Под вечер Наденька прибежала в палату:
- Новости, миленькие мои! Новости-то какие! Из города девчата пришли на ночную смену, такое сказывают - с ума сойти!
- Что случилось, кралечка? Кайзера Вильгельма наши заполонили?
- Какого там кайзера! Распутина убили, вот что!..
2
Откуда выполз и, набирая силу, понесся по городу слух, установить было невозможно. Но уже через час барышни на телефонных станциях едва успевали включать вилки соединений, и в трубках едва ли не всех аппаратов звучало: "Вы уже слышали?.. Ах, неужели правда?.."
Молва в этот пронзительно морозный декабрьский день катилась по Питеру подобно снежному кому, подминая под себя[ другие новости, даже вести с театра войны, и без-разборно впитывая все подряд: возможное и вероятное, невозможное и фантастическое. Действительно, попади в плен сам кайзер, это не произвело бы такого впечатления, как слух об убийстве Распутина.
С чего началось? С того, что на Гороховую позвонила из Царского Села фрейлина императрицы Анна Вырубова, чтобы попросить Друга приехать во дворец, и услышала, что Григория Ефимовича нет дома и не было всю ночь. Ничего удивительного. Но охрана не ведала, когда и куда он отбыл. А тут невнятные слухи о каком-то заговоре, о котором говорил накануне министр внутренних дел Протопопов. В предчувствии ужасного Александру Федоровну охватил мистический страх. "Найти! Разыскать!.."
Столичная полиция, жандармское управление, охранное отделение, служба дворцовой агентуры - все были подняты на ноги и брошены на поиски. Банальная в своей простоте поговорка: "Шила в мешке не утаишь" - и на сей раз подтвердила народную мудрость. Крупинка по крупинке начало собираться: ночью во дворе особняка князя Юсупова на Мойке слышали выстрелы; страдающий бессонницей бывший актер - нахлебпик убежища императорского театрального общества у Петровского моста - видел на рассвете, как подъехал большой черный автомобиль и люди в черном вытащили из него нечто черное и сбросили с моста в прорубь. Свидетельству престарелого артиста поначалу не придали значения - ни городовой, чей пост был тут же у моста, ни сторожа и дворники пивного склада "Бавария", находящегося по соседству, ничего подобного не подтвердили. Но на свежем снегу в этом месте действительно были обнаружены четкие отпечатки автомобильных шин, к парапету вели глубоко вдавленные следы и цепочка кровавых пятеп; на перилах снег был совершенно сметен, и темное пятно проступало на бревенчатом подпоре моста. Осмотрели. Да, пятно крови. И на реке, у края проруби, что-то темнело. Спустились на лед. Оказалось - коричневый фетровый бот.
Чины охранного отделения и прокурорского надзора помчались на Гороховую. Жена Распутина тут же опознала находку: эти боты Григорий Ефимович завсегда надевал на выходные шевровые сапожки.
Бот. Кровавые пятна. Таинственный черный автомобиль. Единственные за всю минувшую ночь выстрелы на Мойке... Разрозненные улики начали сцепляться в версию.