Потом ему принесли костыли. Несколько осторожных шагов по палате, натыкаясь и ударяясь об углы. В голове гудело и оранжево лопалось отзвуком того взрыва. Его заваливало, он судорожно хватался, находил Надино плечо или руку Шалого и падал на койку.
Повязки с глаз все не снимали. Тревога нарастала: обманывают? Слеп? Зачем же тогда примочки и компрессы?.. Спросил профессора:
- Когда же?
- Наберитесь терпения, юноша, скоро попробуем.
Недели три назад из коридора донеслась суетня. Потом и в их палате не только Надя, а и еще две санитарки начали мыть, чистить, прибирать, до срока сменили постельное белье и халаты.
- Кого ожидаете? - полюбопытствовал прапорщик Катя. Как раз незадолго перед тем он вычитал в "Биржев-ке", что императрица Александра Федоровна изволила посетить один из лазаретов. "Государыня удостоила принять в лазарете чай, к коему были приглашены находящиеся на излечении офицеры", с вдохновением продекламировал он, пропустив мимо ушей язвительную реплику есаула: "Тебя бы все равно не пригласили - как бы ты на своей драной заднице сидел за столом?"
- Ожидается попечительница лазарета, великая княгиня, - сестра назвала имя.
Катя разволновался. Потом затих в ожидании. Дверь отворилась, зашелестели платья. Попечительницу сопровождала целая свита.
- Есаул Шалый, георгиевский кавалер! - провозгласил баритон начальника лазарета. - Тяжелое ранение на поле брани.
- Благодарение господу!.. Милость божья!.. - невпопад монотонно пробормотала попечительница. Голос у нее был скрипучий. Путко представил великую княгиню тощей каргой в орденских лентах. - Примите, герой, ладанку и нательный крест...
- Примите... Примите... - зажурчало за ней.
- Прапорщик Костырев-Карачинский, ранение средней тяжести, - пропел у стены баритон.
- Благодарение... Милость... Примите, юный воин...
- Примите... Примите...
- Я счастлив! Для меня такая высокая честь! - Катя пустил петуха.
Крестный ход приблизился к кровати Антона.
- Поручик Путко, артиллерист, георгиевский кавалер! Тяжелые ранения и отравлен газами!
- Благодарение господу... Милость... Примите... - княгиня сунула ему в руку овальную иконку и крест на шнурке.
Следом за нею подходили другие посетительницы и тоже что-нибудь опускали на одеяло. Антон пощупал: кулечки, пачки папирос, иконки. От наклоняющихся дам веяло духами. Над ним заученно бормотали, как над покойником.
Кто-то наклонился низко-низко. Так, что он услышал прерывистое дыхание и пахнуло невыразимо знакомым, давним-давним.
Голос - неуверенный, осекшийся:
- Вы... Антон?
Холодные пальцы коснулись лба над повязкой, соскользнули на нос. Он еще не сообразил, а из груди вырвалось:
- Мама!
- Боже! Антон...
Попечительница со свитой ушла, она осталась.
- Почему забинтованы глаза? Что с тобой? Я столько лет ничего не знала о тебе! Какой ты стал! Боже мой!..
Он попытался представить ее. Помнил ее такой, какой видел в последний раз. Сколько лет назад? Шесть. После побега с первой каторги и незадолго до второй. Он пришел тогда в дом ее нового мужа; лакей позвал ее, она спустилась по лестнице в гостиную с зеркалами по стенам - молодая прекрасная женщина совсем из другого мира. Но не его мать...
- Баронесса, вас ждут! - донеслось сейчас от двери.
- Минутку...
Точно так же ее позвали и тогда. К младенцу. К единокровному брату Антона, рожденному, однако ж, под баронским гербом.
- Мне надо идти...
Такие же слова, как неугасшее эхо той давней встречи.
- Я приду завтра.
Она пришла и стала навещать почти ежедневно. На их палату снизошла благодать: мать приносила корзины со снедью, даже легкое вино.
- Путко... Чтой-то не слыхивал таких баронов. У вас все "берги" да "ксены", - заметил Шалый, недобро выделив "у вас".
Антон представил: "барон фон Путко". Рассмеялся. Но объяснять не стал. Зачем?.. Ему вспомнилась скромная квартира на третьем этаже на Моховой. Его отец: копна спутанных волос на большой голове, спутанная борода, торчащие на пол-ладони манжеты, к вечеру левая всегда исписана цифрами и формулами... Его нелепый, его чудаковатый, любимый его отец... Он был крестьянским сыном, пробившимся не в люди, не в верхи - в науку благодаря крестьянскому упорству и дарованию. Стал профессором Технологического института. Женился на дочери помещика, у которого некогда были в крепостных его отец, дед Антона, и прадед, и прапрадед. Романтическая история в духе Карамзина, только с приметами иного века. Барышня-дворянка была отвергнута своей семьей. Но ни в детстве, ни в юности Антон ничего не знал об этом. Лишь чувствовал, что существует какая-то семейная тайна, потому что уж очень разными были его родители: мягкий, стеснительный, с широкими ладонями и короткой шеей отец - и переменчивая в настроениях, тщеславная и властолюбивая, русоволосая в голубоглазая, очень красивая мать. Детство и юность его прошли счастливо. Но в пятом году отец оказался в толпе студентов, высыпавших на улицу с красными флагами. На демонстрантов напала банда черносотенцев с кастетами и железными прутьями. Отец был забит ими, раздавлен их сапожищами тут же, на площади перед Технологическим институтом. Мать не смогла вынести обрушившихся на нее одиночества и нищеты. Она вернулась в лоно своей семьи, спустя два года снова вышла замуж - за барона... А Антон выбрал свой путь. Был принят в РСДРП. Вел пропагандистский кружок среди рабочих Металлического завода на Выборгской стороне. Потом с помощью давнего товарища отца, инженера Леонида Борисовича Красина, вступил в боевую организацию партии. Участвовал в нападении Камо на транспорт казначейства летом седьмого года в Тифлисе, в организации побега Ольги из Ярославского тюремного замка, в освобождении Красина из Выборгской тюрьмы... Где-то сейчас его товарищи? Где Леонид Борисович? Ольга?..
Оля, Оля... Как давно все это было... Где ты, что с тобой? Помнишь ли ты путешествие по Волге, когда мы играли роль молодоженов? Помнишь Куоккалу? Последнюю встречу и нашу - одну-единственную - ночь в Париже, в "Бельфорскрм льве"?.. Шесть лет назад, за неделю до возвращения в Питер и ареста, снова закончившегося рудником,..
Все перемешалось в его жизни. Катя, мальчишка-прапор, думает небось, что поручик на "ты" с царем, а есаул - что он дворцовый шаркун, лишь случайно оказавшийся на передовой. Хорошенький случай: с Нерчин-ской каторги - на артиллерийскую позицию... Пусть думают, что хотят. Он не будет объяснять и не станет их агитировать: вряд ли удастся ему создать в палате ячейку большевиков-интернационалистов, противников мировой империалистической войны.