Надя рассказывала: в городе стало совсем худо с хлебом. Бьют камнями витрины. Брат сказал: "Будет им новый пятый год!.."
А двадцать третьего февраля, в Международный день работницы, санитарка прибежала на дежурство позже, чем обычно, с порога выпалила:
- Почитай, по всей Выборгской митингуют! Требуют надбавок и чтобы рабочий день короче. И чтобы войну кончить. Все улицы запрудили, трамваи остановили, а где и набок повалили. И всюду - флаги! Домой пешком добиралась. Чуть под лошадей не попала - казаки наскакали. И полицейских тьма. Говорят, и на Петроградскую сторону перекинулось: сосед на минном заводе работает, так у них то же самое!..
На следующий день:
- Еще больше ходуном ходит! Заводские с Полюст-рова и Охты хотели через мосты на эту сторону перейти, да на мостах солдаты и полиция, изготовлены стрелять. Меня-то по пропуску пропустили. Да разве слободских остановишь? Они шасть на лед - и через Неву. И на Суворовском, и на Литейном тоже трамваи набок. За солдат теперь взялись. Да так хитро! У казарм одни женщины: "Заарестовывай меня, родненький! Стреляй в меня, сынок кровный!" Ну, они ружья и опускают.
- Казаков! Где казаки?! - с недоумением воскликнул есаул. - В такое время бунтовать?! Дали б мне мою сотню - разом бы успокоил!
- Ездят они туда-сюда с нагайками, да разве за всеми поспеют? Они здесь, а те - там, они - туда, а те - сюда. И все с флагами, с песнями! Одна такая красивая, дух захватывает:
Вставай, подымайся, рабочий парод! Вставай на врагов, люд голодный! Раздайся клич мести народной! Вперед, вперед, вперед!..
- Это "Марсельеза", - сказал Антон. - Гимн французов. Сто тридцать лет назад, когда они короля свергли, эту песню сочинили.
- Как понимать вас, поручик? - в голосе есаула была угроза.
"Вот ты каков, дружок", - подумал Путко, но ответил ровно:
- Я объяснил Надежде Сергеевне, что это за песня. С утра двадцать пятого февраля началась, как понял
Антон, уже всеобщая забастовка: санитарка не увидела ни одного дымка над заводскими трубами. На улицах с самого раннего утра было полно студентов и гимназистов. Не вышли и газеты.
- Вот только листки какие-то раздают в народе, я тоже захватила.
- Прочти, что там? - попросил Антон.
- "До... долой царскую монархию! Да... да здравствует демократическая республика! Вся земля - народу! Долой войну! Да здравствует Социалистических! Интернационал!.."
Шалый вернулся в палату, когда Наденька дочитывала листок.
- Как смеешь! - Путко услышал, как листок хрустнул в его руках. Прокламация! "Бюро Центрального Комитета партии большевиков". Откуда у тебя? Да за это знаешь, что тебе полагается?
- Я просто... Просто взяла... - оробела девушка.
- "Просто взяла"! - передразнил есаул. - Дура ты, вот кто!
- Попрошу вас, господин офицер! - приподнялся Антон.
- Извините, поручик. Но это немыслимо! Где же казаки?
- Они, я слыхала, тоже с фабричными... - пролепетала испуганная девушка. - Я сама видела: на Казанской городовые стерегли арестованных, которые с красными флагами были, а казаки - на них с шашками и освободили...
- Не может быть! Не заметила, какие у них лампасы на шароварах?
- Голубые.
- Мои? Донцы? Врешь, дура! - снова взревел он. Со свистом взмахнул рукой, будто клинком рассекая воздух. - Эх, стерва, все нет замаха - тянет!
- А вот и не вру вовсе! - вдруг подняла голос Наденька. - Что вы все: "Дура, дура, врешь!" Я хоть выношу за вами и подтираю, а тоже свое понятие имею. Хотите знать, и на Знаменской площади ваши, с голубыми лампасами, как наскочпли на конных жандармов, так те по всему Невскому шпарили от них наутек!
Есаул заметался по комнате:
- Невозможно! Чего они хотят? В такое время! - Зашуршал бумагой. "Долой царскую монархию!" Нет! Без царя нам невозможно! Мы поставили Михаила Федоровича на царство и извечно служили царям верой и правдой!.. "Землю народу..." Какому еще народу? У меня земли вдосталь. Может, пришлым, орловским-тамбовским, которые на наш чернозем зарятся? Вот им, на-кась, выкуси, ёшь-мышь двадцать!..
Вчера девушка принесла тревожную весть: повсюду на улицах войска и полиция. С винтовками и пулеметами. Через мосты без пропусков - никого. Хлеба в городе нет уже третий день.
Потом сквозь заклеенные окна донеслось: та-та-та-та!.. Антон определил: "максим". По коридору забегали. Послышались громкие голоса, стоны.
- Что там, Наденька?
- Раненых привезли. Весь приемный покой в носилках. Больше, чем когда поезд с фронта. И солдаты, офицеры и фабричные. Даже женщины есть.
Через час в их палату ввезли каталку, на бывшую Катину кровать уложили мужчину, стонущего сквозь зубы.
- Грязная рвань!.. Сброд! В христа бога душу!.. - ве обращая внимания на девушку, он выматерился. - У-у, ненавижу!
Шалый подсел к нему:
- Успокойтесь. Хотите выпить? Забулькало, потянуло спиртом.
- Что там? Я есаул Четвертого Донского. Всю душу мне извели.
- Тишкин, штабс-капитан лейб-гвардии Волынского... У меня в казармах на Знаменской учебная команда... Две роты при двух пулеметах... Пулеметы мы поставили на каланчу Александро-Невской части... Сектор обстрела что надо. Они потекли, как черная река. Я приказал: "Ружейно-пулеметным!.." О-о!.. он застонал сквозь стиснутые зубы. - В пулеметных расчетах старослужащие, а нижние чины... о-о!.. необстрелянные, сволочи... Повел их... Предупредил: "За неповиновение!.." Кто-то саданул: уличная пьянь или... солдаты... В пах... о-о!..
Он затих, провалившись, наверное, в обморок.
Под вечер санитарка передала последнюю новость: взбунтовался запасной батальон лейб-гвардии Павловского полка. Солдаты выломали двери цейхгауза, разобрали винтовки и вышли на Невский, крича, что не желают проливать безвинную народную кровь. Против них бросили городовых. Началась перестрелка. В лазарет привезли новых раненых.
- У нас на Выборгской снова бастовать начинают. Сашка сказывает: бомбы они у себя на "Айвазе" тайно делают.