Крутил головой из стороны в сторону, впитывал:
- Как побег ли они с площади!.. Глянул я, сердце
зашлось: легли и лежат, криком кричат! "Так нешто,
думаю, - ироды мы, в своих стрелять!.."
- Вернулись мы до казармы...
- Ентот, начальник команды, Леший...
- Дак не Леший - Лашкевич, штабс-капитан!..
- Хрен с ём, все одно уже на том свете апостолу Павлу представляется!..
- В геенну огненную его, антихриста!..
- А утром снова назначено выступление: на Знаменскую аль еще куда...
- Во-во, снова кровушку народную пить.. А он, может, брательник мой, а она - сестренка моя...
- Ночью не спится, гляжу: наши унтеры тайком поднимаются, крадутся в каптерку. "Ага, - кумекаю, - будет дело!"
- Во-во, как в семь подняли в ружье, патроны выдали, построили, так фельдфебель Кирпичников...
- Слыхал? Федя-т - соцьялист, оказывается! Разнюхали бы ране!
- Кирпичников: "Не пойдем супротив народа!" Штабс-капитан прибег: "Я вас, каторжные морды, рванина! Сгною, под трибунал!" Ему, вишь, сам Николка-дурак какую-то бумагу дал, он и вознесся. Выперли его во двор из казармы - и пулю вдогонку.
- Никита пальнул?
- Да не, Игнат из второго взвода.
- Брешет он, не Игнат - я стрелял, вот те крест.
- Ого-го, ерой! Небось в сортире сидел!..
- Дак вы волынцы?
- Не видишь, чо ль? А ты откель, лопух?
- Преображенский. И литовцы с нами. А кудыпрем?
- Куды-куды. На кудыкину гору!.. Нашу власть устанавливать!..
Толпа была вооружена. Винтовки на плечах. Волокут "максимы". Улицу заполнили из края в край. Навстречу еще поток. Сливаются, сворачивают на проспект, разметывая в стороны, круша, вдавливая в арки ворот, как щепки в половодье, экипажи, автомобили.
Над головами несется, будто множимое эхом:
- На Шпалерную! К Таврическому! К Думе!.. Наденька потянула за руку:
- Устали? Может быть, выберемся?
- Пойдем со всеми!
Боль в ногах была привычной, давней. Даже приятной. Так саднят мускулы после доброй работы. Эта боль была связана у него с памятью об одиннадцатом годе - с его случайным, неподготовленным побегом с каторги: их тогда засыпало в штольне, думали - погребены, потом вдруг нашли выход через заброшенную выработку. Вдвоем, он и Федор Карасев, брели по тайге в кандалах, которые нечем было сбить, до кости разодрали щиколотки. Потом, как ни залечивал, ноги ныли долгие месяцы. А в феврале двенадцатого, немало поработав на воле и даже приняв участие в подготовке Пражской конференции, он снова попал в лапы охранки, забренчал кандалами по каторжным трактам - и прежняя боль слилась с новой. Правда, он был уже научен: умел, как солдат портянки, ладно пригонять подкандальные сыромятные манжеты. Но коричневые, въевшиеся кольца-шрамы остались... И на фронте садануло по ногам.
Наденька раздобыла сапоги на два номера больше. Навернул бог весть сколько, и идти теперь было мягко. Шинель тоже сползала с плеч, папаха лезла на глаза. С богатыря какого-то. Солдатская. От сукна пахло дезинфекцией, вошебойкой.
Сверху зачастило:
Трах-тах-тах-тах!..
В толпе дико закричали. На Антона начал падать навзничь солдат. Люди заметались.
"С того слухового окна!.."
- К стенам! В подворотни! - Он потянул Надю к стене, навалился на нее. - Здесь мертвая зона!
Огляделся:
- Вы трое - ты, ты, ты - во двор и черным ходом на чердак! Пулемет вон там! Ты, ты, ты, все остальные - отвлекать ружейным огнем! Огонь!
Почувствовал себя как на позиции. Растерявшиеся в первое мгновение новобранцы подчинились его приказам. Начали бить из-за укрытий. Улица опустела: поток всосался неизвестно куда.
Пулемет сверху бил длинными очередями. Пули отщелкивало от булыжников, и Антон прикрывал собой девушку, боясь, как бы рикошетом не попало в нее.
- Огонь! Не цельтесь! Чаще! Чаще! Огонь!.. "Максим" поперхнулся. Брызнули стекла. Донеслись остервенелые голоса. Из черного проема слухового окна, с высоты пятого этажа, вывалился ком и шмякнулся на мостовую. За ним - еще один.
Антон прикрыл лицо девушки бортом шипели.
2
Депутаты Государственной думы, не покидавшие Таврического дворца со вчерашнего дня, собрались в Белом зале, поспешно созванные служителями из кулуаров, буфетных и комнат отдыха по распоряжению председателя Родзянко.
Поднявшись со своего кресла, с торжественностью в голосе Родзянко зачитал только что полученный от премьер-министра князя Голицына высочайший указ:
- "...Повелеваем: занятия Государственной Думы и Государственного Совета прервать 26 сего февраля и назначить срок их возобновления не позднее апреля 1917 года, в зависимости от чрезвычайных обстоятельств. Правительствующий Сенат не оставит к исполнению сего учинить надлежащее распоряжение". На подлинном собственною его императорского величества рукою написано "Николай..."
Это был третий вариант давно заготовленной бумаги.
Депутаты были в замешательстве: они оказались не у дел. Дума закрывается. Занавес опускается, как после конца представления - и артистам и зрителям надобно расходиться по домам. Остаться? У депутатов, и самых правых, и крайних левых, такой мысли и не возникло: возможно ли воспротивиться высочайшей воле? Поспешили очистить официальный зал заседаний, перешли в соседний и уже частным образом стали обсуждать создавшееся положение. У каждого было собственное мнение. Никто никого не слушал. Согласились лишь на одном: из Петрограда не разъезжаться, ждать дальнейшего развития событий.
Между тем в Таврический уже звонили со всех концов города; спешили посыльные: "В Питере начинается вооруженное восстание! Солдаты громят полицейские участки! Соединяются с фабричным людом, захватывают мосты!.."
Отдельные подразделения лейб-гвардейцев, занимавшие по боевому расписанию наиболее важные пункты, попытались оказать сопротивление восставшим и были сметены. С Выборгской стороны, из других пролетарских районов двигались все новые и новые колонны. Они были вооружены: запаслись боеприпасами на патронном заводе, захватили арсеналы, взяли штурмом казармы самокатного батальона, начали открывать ворота тюрем. В Думу сообщали: освобождены заключенные "Крестов", предварилки, женской тюрьмы на Арсенальной, пересыльной тюрьмы и Арестного дома. Подожжены окружной суд, губернское жандармское управление, полицейские участки, охранное отделение на Мойке.