Родзянко вызвал служителя:
- Наведите справки, где сейчас находится великий князь Михаил.
Служитель был из давних, многоопытных. Тотчас доложил:
- Их высочество пребывают на Миллионной, у князя Путятина.
Михаил Владимирович позвонил новому премьеру, Львову:
- Прошу вас, Григорий Евгеньевич, без промедления собрать сколько можно членов вашего кабинета в Мариин-ском дворце.
Здесь, в Таврическом, распорядился, чтобы Гучков и Шульгин, как только объявятся, поспешили на Миллионную.
Снова все чинно расположились за столом в форме полукольца, застланным темно-красным, ниспадающим до самого пола бархатом. Родзянко изложил суть дела. Профессор Милюков решительно поддержал:
- Любыми путями, во что бы то ни стало нужно сохранить конституционную монархию! Хотя бы до Учредительного собрания. Укрепление нового порядка возможно лишь при сильной власти, которая нуждается в привычном стимуле.
Керенский, использовавший каждый час пребывания в Таврическом дворце для того, чтобы потолкаться в помещениях Совдепа, а также побывавший уже и в полках, лучше остальных знал настроение рабочих и солдат.
- Улица не допустит воцарения Михаила, - сказал теперь он.
- Изложим великому князю все "за" и "против", - предложил Родзянко. Позвонил на Миллионную, попросил Михаила принять их, а министрам порекомендовал: - Выезжайте по одному, моторы оставляйте подальше от дома Путятиных, идите пешком. У самого особняка я распорядился выставить офицерский караул. На всякий случай.
И вот все расселись на банкетках и креслах в зале-салоне с большим концертным роялем. Будто собрались для праздной беседы, а не решать судьбу государства. Появился тонколицый бледный человек. Отвесил короткий, одной головой, поклон. Молодой этот человек тоже походил не на помазанника божьего, а на маэстро, зачем-то переодевшегося в гвардейский мундир. Казалось, сейчас он и сядет к роялю.
Милюков торжественно изложил доводы "про", Керенский - "контра".
Михаил выслушал молча. Предложение принять корону было для него совершенно неожиданным:
- Прошу дать мне некоторое время на размышление. Он вышел. Тут же в салон заглянул его секретарь:
- Их высочество приглашают вас, Михаил Владимирович.
В кабинете они остались с глазу на глаз.
- Ответьте мне откровенно: сможете вы гарантировать мне жизнь, если я... - голос Михаила предательски дрог-нУл, - если я приму престол?
Родзяпко, не скрывая презрения, смерил его взглядом:
- Не могу: твердой вооруженной силы я за собой не имею.
Великий князь потоптался. Подошел к двери, в нерешительности открыл ее. Переступил порог салона:
- Господа, я не могу принять престола. Потому что... потому... - он не договорил. Наклонил голову. Все увидели: по его щекам текут слезы.
- Ваше императорское высочество! - с пафосом воскликнул Керенский. - Я принадлежу к партии, которая запрещает мне соприкосновение с лицами императорской крови. Но я буду утверждать перед всеми - да, перед всеми! что я глубоко уважаю вас! Ваше высочество, вы благородный человек! Отныне я буду говорить это всюду!
- Благородный человек... - громко, так, что услышали многие, прошептал Милюков, оборачиваясь к Родзянке. - Только страх за себя - и ни любви, ни боли за Россию.
Сюда же, на Миллионную, были вызваны для составления текста манифеста об отречении два опытных правоведа. Вскоре документ, ставящий последнюю юридическую точку в летописи трехсотчетырехлетней династии Романовых, был составлен. Для него хватило семнадцати строк. Однако по настоянию Родзянки в манифест были включены такие слова: "...посему, призывая благословение божие, прошу всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всей полнотой власти".
Михаил Романов подписал манифест и протянул его Родзянке.
"С паршивой овцы..." - подумал Михаил Владимирович. Обнял великого князя, поцеловал и повторил фразу Керенского, но с иронией и сарказмом:
- Вы - благороднейший человек!..
3
Шел всего только третий день, как Феликс Дзержинский был на свободе, а он уже с головой окунулся в партийную работу.
Еще вчера ночью, как только объявили перерыв в заседании Исполкома Московского Совдепа, Ногин привел его в дом на Покровке, в помещение Московского союза потребительских обществ, где устроили свою штаб-квартиру большевики.
- Познакомьтесь, товарищи, - Виктор Павлович обратился к четверым горячо спорившим людям.
На его голос обернулась женщина. Невысокая, худая. В пенсне. Туго зачесаны назад, собраны в пучок волосы, лишь выбился на высокий лоб черный локон. Скорбные скобки у губ. Сутуловатость плеч. Безошибочные меты, какие оставляет тюрьма... Но Феликсу показалось в ее облике что-то знакомое. И она, характерным движением поправив пенсне на переносице, строго-внимательно посмотрела на пришедшего.
- Я вас уже видела... В Париже?
- Правильно! - вспомнил и он. - В одиннадцатом году. У Владимира Ильича на Мари-Роз.
- Товарищ Юзеф?
- Правильно. А вы товарищ Землячка?
- Старые знакомые, - констатировал Ногин. - Розалия Самойловна секретарь нашего Московского большевистского комитета партии. Это - Петр Гермогенович Смидович, - представил он одного из мужчин. Скворцов-Степанов...
- А вас я тоже знаю, давным-давно! - широко улыбнулся Феликс, протягивая руку самому старшему из находившихся в комнате, - грузному, с окладистой седой бородой. - Василий Васильевич Галерка - не ошибся?
- Давно так меня величали, давно... - пророкотал тот. - Теперь позволительно и истинным нареченным именем: Михаил Степанович Ольминский.
- Собирается старая гвардия, - заключил Ногин.
- Действительно, уже не молоды, - сказала Землячка. - Не будем терять времени: что в Исполкоме?..
Здесь, в городском комитете партии, наконец-то развернулась перед Дзержинским полная картина происходящего. Оказывается, еще за неделю до восстания в Питере, в канун Международного женского дня, Московский комитет РСДРП выпустил листовку: "Довольно молчать!.. Долой войну! Долой царское правительство! Да здравствует демократическая республика!.." - и призвал к проведению митингов и демонстраций. Отзвук тех демонстраций проник даже в стены "Бутырок". Когда Петроград поднялся, московские власти постарались скрыть сообщения из столицы от москвичей - всем газетам было строжайше запрещено писать о выступлениях народа. Однако и Смидович, и Ольминский, и Скворцов-Степанов получали сведения по телефону. От питерских большевиков приехала Конкордия Самойлова, а следом Бюро Центрального Комитета прислало специального курьера с полной информацией о всеобщей забастовке и подробными инструкциями. В тот же день все средства, какие только были у большевистского московского подполья, - шапирографы, ротаторы, машинки "ундервуды" - были пущены в дело: как можно шире распространить известия! На первом же заседании восстановленного Московского комитета партии решили: призвать пролетариат второй столицы также к всеобщей забастовке, вывести рабочих на улицу, на демонстрации, по примеру Питера и используя опыт пятого года - создать Совет депутатов.