Сейчас Путко разглядывал дворец во все глаза. Со стороны Кронверкского проспекта он был в два этажа; цоколь из груботесаного красного гранита; над ним - шлифованный серый гранит, наполовину обрамляющий окна первого этажа; выше - белая кафельная плитка и уже по карнизу - синяя, с накладкой из кованых лавровых венков и гирлянд. Саженях в трех от тротуара на уровне второго этажа - балкон. Видна желтая застекленная дверь. Сколько раз выходил из нее на этот балкон Владимир Ильич, чтобы выступить перед рабочими и солдатами...
Дворец выходит углом на Кронверкский и на Дворянскую улицу. Со стороны Дворянской он одноэтажный, щедро застекленный - наверное, там был зал приемов, - отступил от тротуара, заслонен деревьями за чугунной оградой.
Тогда здесь с утра до позднего вечера было море людей. Сейчас обе улицы были пустынны. Окна по второму этажу - в брызгах разбитых стекол. У каменных брусков тротуара - клочья затоптанных бумаг. Вдоль стены и ограды прохаживаются юнкера с шевронами на рукавах - все те же черепа и кости, - с новенькими японскими карабинами за плечами.
Где же были в тот день, когда юнкера громили дворец, Иван Горюнов и его выборжцы?..
Антон пошел от дворца. Напротив, через сквер с веко-выми деревьями, проглядывалась красная глухая стена и шпиль Петропавловской крепости. Путко пересек сквер и оказался на набережной. За широченным простором Невы едва виднелась черная с золотом ограда Летнего сада, линия дворцов и далеко справа - Зимний. Отсюда казалось, что на него, как шапка, нахлобучен купол Исаакиевского собора.
Зимний... Говорят, Керенский почивает ныне на ложе императора и надевает на себя перестиранное царское белье. И смех и грех... В окнах Зимнего уже блекло светились огни. В поте лица трудятся "заложник демократии" и его правительство?..
Что бы там ни было, но, как и в февральские дни, Антон прежде всего будет искать связь.
Тогда, в марте, в самый канун отъезда на фронт, когда он в последний раз виделся с Горюновым, Ваня сказал: "Мы выходим из подполья, Питерский комитет велел выдать каждому партийцу билет. Хочешь получить в нашем райкоме?" Партийный билет! До революции о таком и не слыхивали и списки-то старались не хранить. "Конечно!" - сказал тогда Антон. Тут же ему и выдали красный картонный квадрат размером в осьмушку: "Российская Социал-Демократическая Рабочая Партия. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Членский билет No 241. Выдан члену партии Антону Путко". Подпись секретаря Выборгского районного комитета и круглая печать с литерами в центре: "РСДРП". Этот квадрат и сейчас лежал в кармане его гимнастерки.
В том третьем номере "Рабочего и солдата", где было помещено объявление о регистрации делегатов съезда, указывался и адрес Выборгского райкома - Большой Сампсо-ниевский, дом 62.
С Каменноостровского он через Гренадерский мост, переброшенный над Большой Невкой, вернулся на Выборгскую сторону и пошел по бесконечному Большому Сампсо-ниевскому. До дома 62 - зеленого, четырехэтажного, с облупленной штукатуркой - он добрался уже совсем затемно. Дернул одну дверь, другую - заперто. У одного из подъездов во внутреннем, замкнутом дворе стояли несколько парней, по виду рабочие. Оглядели его с подозрительностью, особенно офицерские погоны.
- Райкомовских никого нет, все по заводам.
Антон знал и другой адрес: Кушелевка. Может, повезет - застанет Ивана дома.
Вот и его многооконный дом-казарма. Дверь тоже заперта. С последней надеждой постучал погромче.
Из соседней комнаты выглянул в коридор взъерошенный мужчина:
- Какого черта, стер!.. - разглядел форму и погоны, осекся.
- Где ваш сосед, Иван Горюнов?
- "Где, где"! - со злостью передразнил сосед. - Припоздал, вашбродие, - другие ужо уволокли Ивана в "Кресты"! - И с сердцем захлопнул свою дверь.
"Вот оно что... - Антон вышел на улицу. - Вот, значит, где ты был в июльские дни... Снова там, на Невском, под пулями... Куда же теперь? Искать Василия? Где? Может быть, и Василий в одной камере с Ваней... А что, если начать, как тогда, с Сашки?.."
Мысль о Сашке толкнула его к давнему, морозно-полынному, к тому, что оставило на сердце тепло, растворенное в щемящей грусти невозможного, - к Наденьке и их последнему разговору на Александровском мосту.
Ее пылкое объяснение, как онегинской Татьяны: "Я вас люблю, чего же боле..." Татьяна не та, Онегин не тот, и время совсем иное... Ее бесхитростная, ясная жизненная стежка - и его ухабистый, кандальный путь через дальние дали, через аресты и нерчинскую преисподнюю, траншеи, кровь... Разве сопрягаема с ее наивно-открытыми глазами-ромашками, с ее восемнадцатью годами вереница его трудных лет, оставивших меты и сединой, и рубцами от кандалов, и ранами от шрапнели?.. Так с тоскливым холодом на сердце решил он еще тогда, в поезде, хотя и испытывал к девушке благодарность, наверное как каждый мужчина, удостоенный внимания и любви женщины. К этому же решению он возвращался и на фронте, получая от Наденьки письма со штемпелями военной цензуры. Цензуре нечего было вычеркивать в них - этих детским почерком, с помарками и ошибками старательно исписанных страницах, с неизменными поклонами от ее мамы, от Сашки и даже младшего брата Женьки, со скупыми новостями и робкими просьбами писать чаще, беречь себя и не забывать о ней. И эти листки, хоть и рад был он их получать, и пахли они полынью, снова и снова подтверждали: невозможно. Его умудренный прожитым и пережитым опыт - и ее наивность; все то, ради чего он растирал кандалами запястья и щиколотки, его боли и муки; тяжесть, до конца дней возложенная на его плечи погибшими товарищами, - и ее "миленький", "здрасте" и "досвидание"; его восемь жен-гаубиц - и она с пирожными за шестьдесят копеек...
Но единственно главным было другое. Ольга. Единожды, на одну ночь, ставшая его женой. Канувшая в неизвестность.
Чтобы не обидеть Наденьку, он, как и пообещал, написал ей первым. Она откликнулась сразу. Потом почтальон разыскивал его чуть ли не каждый день, и офицеры батареи с доброй завистью посмеивались: "Язык любви, язык чудесный, одной лишь юности известный..." Антон, конечно, ничего никому не объяснял. Писал все реже. Потом началась подготовка к наступлению. Июльские события. Контрудар германцев...