Очнулась она от того, что кто-то обтирал ее лицо снегом. Она открыла глаза и увидела Яролику. Вся белая, подруга трясущимися руками пыталась привести ее в себя.
— Ну же, Горя…. Ну же… — Она ухватила Гориславу за плечи. — Ты меня напугала, как ты меня напугала. Я думала… я тебя увидела, ты лежишь… а я… я… — Яра всхлипнула и утерла слезы кулаком, размазывая их по щекам.
— Я в порядке, — хрипло ответила Горислава, — я просто… В голове шумит.
Она поднялась, избегая смотреть на ворота, повернувшись спиной к этим обвиняющим голубым глазам.
— Идем, надо уходить. Вдруг они вернутся… — она потянула Яролику за локоть, и подруги поковыляли вдаль по дороге. На повороте Горислава все-таки не выдержала и обернулась.
— Наверное, он пытался им сопротивляться, — сглотнув, сказала она.
Яролика оглянулась и вздрогнула. Когда она увидела лежавшую Гориславу, а на воротах поруганное тело Остромира, она едва сдержала вопль. Такой страх пронзил ее, когда она подумала, что подруга мертва.
— Сопротивлялся, — тяжело сказала она. — Там во дворе крови много. Наверно, сражался. Он храбрый… был. Горя, надо зайти к нам. Дом почти не пострадал, возьмем что-нибудь в дорогу. И быстрее прочь отсюда…. — она снова задрожала.
— Идем, — Горислава отвернулась и зашагала к дому подруги. В ее глазах по-прежнему не было ни слезинки.
Они осторожно обошли тела родителей Яролики и вошли в опустевший холодный дом. Горислава, не церемонясь, раскрыла сундук, достала оттуда платье Стояны, скинула полушубок и свои верхнее и нижнее платья, ставшие уже лохмотьями.
— Что с твоими братьями? — спросила она у подруги. — Ты видела Златогора?
Яролика молча достала еще одну заплечную сумку, сняла свою и начала укладывать туда припасы, доставая их с полок.
— Переслав с Милоликой мертвы, — надтреснутым голосом сказала она. — Переславу голову снесли, Милолику… — она зажмурилась и встряхнула головой, словно пытаясь стереть это из памяти. — А потом горло рассекли. А Златогор… его следы к конюшне вели, а назад не было… Видно там… — она сжала губы, достала чистую тряпицу, в которую завернула бабушкину книгу, поставила наполненные хлебом сумки на стол.
Подойдя к подруге, она достала новую одежду и начала переодеваться.
— А твои? — спросила Яролика.
— Тоже, — только и сказала Горислава глухо.
Больше не говорили. Переоделись, взяли сумки и пошли к лесу. Девушки упрямо брели по снегу, подоткнув подолы платьев. Вскоре дым скрылся за хвоей. Запах гари отступил. Тут Гориславу наконец накрыло. Усталость, страх, горе, ужас, отвращение — все вдруг накатило разом, обрушилось на нее, она вцепилась в березу, мимо которой шла, уткнулась лицом в шершавую кору и завыла. Она хотела рассказать Яролике, что все они были мертвы, что сгорели, что это и ее вина, так как она не умерла вместе с ними. Но из ее горла вырывались лишь хриплые лающие звуки. Она опустилась на колени и затряслась от рыданий.
Яролика молча подошла к подруге, присела рядом с ней и обняла, прижав ее голову к своей груди. Она не знала, что сказать, да и что можно было сказать, когда ее саму разрывало на части. За что? Почему? Что мы все сделали? Что сделали мама с папой, чтобы закончить вот так? Они должны были жить долго и умереть в глубокой старости, окруженные детьми и внуками! Что сделал малыш Златко, который и жить-то толком не начал? А все остальные?
— Ненавижу, — наконец прошептала Яролика, — как же я их ненавижу, всех этих лживых, жестоких, этих нелюдей. Будь они прокляты все… — она упрямо смахнула слезы с лица. — Горенька, не надо. Вставай. Мы их оплачем, обязательно. А сейчас надо уходить.
— Я не могу, — выдавила наконец Горислава, — не могу. Иди. Я останусь здесь. Я не могу идти дальше.
Яролика погладила ее по волосам, взяла за плечи и заставила поднять голову.
— Горя, они бы не хотели, чтобы ты сдавалась. Они бы хотели, чтобы мы ушли. Они ведь и в самом деле этого хотели. Они нас спасли. И теперь мы должны идти. И жить ради всех них. Ты сможешь, ты сильная, ну давай!