— Вот тебе пятьсот рэ, и дуй до Читы, пока я не отнял! В другой раз нарисуешь. И обязательно в полный рост!
— Понял, понял! Спасибо, мужики, спасибо. Не пожалейте стопаря на прощанье.
— Садись, допивай. А нам пора! — И беглец первым выскочил из-за стола и, подхватив сумку, задел ею бродячего художника. Но тот, уже ни на кого не обращая внимания, тянул руки к графинчику. Анатолий кинулся искать официантку, а он опрометью выскочил на тёмную улицу. Вон так и знал! Этот художник-передвижник не сейчас, так позже что-нибудь да вспомнит. Но вылетевшему из дверей кафе благодетелю выговаривать не стал, не до того было. И, плюнув на дурацкие меры предосторожности, на ходу вытащил очки. В темноте без очков пусть шофёр-вертолётчик сам ходит! А он, вооружённый оптикой, теперь различать и контуры домов, и стволы деревьев, и фонарные огни не двоились. По дороге Анатолий стал запоздало сокрушаться.
— Зря дал, пропьёт тут же! Брешет, наверное, шо художник! Чем от него так воняло?
— Это скипидар, им кисти моют.
— Значит, точно художник? — Беглец хмыкнул: художник-то он художник, во всяком случае, карандаш держал в руках как профессионал. Но как вовремя подошёл, и вроде как предупредил. Странно всё это!
— А ты заметил, какая у него на пальце гайка? Захотел бы, так до Читы давно бы доехал!
— Вот-вот, художника нам только и не хватало! У них знаешь, какой глаз! — не удержался беглец от упрёков.
— Не боись! Не боись! — принялся успокаивать благодетель, но как-то неуверенно. Сам, наверное, понимает, что с общепитом вышел перебор. А что ж будет в поезде? Не сегодня, так завтра о его побеге будет известно, и тогда придётся шарахаться от собственной тени, вот как сейчас приходится уворачиваться от столбика, от урны, от камня…
А вот и вокзал! И видно неживое зарево и какое-то оживление в пространстве, проехало несколько машин, пробежали люди… Но вертолётчик потащил не к свету, а куда-то в сторону и, чертыхаясь, пришлось тащиться за ним, и скоро оба уткнулись железный заборчик, пришлось перелезать. Слева хорошо просматривались и здание вокзала, и перрон, и фонари…
В зыбком железнодорожном свете всё казалось нереальным, преувеличенным: вокзал — терминалом аэропорта, а железные фермы перехода, шедшие со второго этажа через рельсы в темноту, — монорельсовой дорогой. И то правда: ночью в таких местах таинственно, тревожно, маняще. И часто хочется сесть в проходящий поезд и уехать куда-нибудь далеко-далеко. А как хотелось беглецу! Но пришлось, тряхнув головой и вдохнув поглубже воздуха, вернуться на станцию Шилка.
На перроне было людно, скамейки были заняты не то пассажирами, не то праздным людом. Как известно, в таких маленьких городках ночная жизнь сосредоточена на вокзале. И осторожные пассажиры смирно сидят в шатких креслах внутри гулкого зала ожидания, и на перрон выходят только перед самым приходом поезда. И залётным людям здесь невозможно изображать местных жителей: свои мужики пересчитаны все до одного, чужих видать сразу.
Нет, на перрон пока нельзя. И, оставив подопечного у маленького станционного строеньица, вертолётчик побежал справиться, не опаздывает ли московский поезд. Оказалось, нет, не опаздывает. Покрутившись ещё минут пять по вокзалу и оценив обстановку, он вернулся к домику, светящемуся в темноте белеными стенами, но вблизи никого не было. И только, когда он свистящим шепотом позвал: эээ, ты где? — от дерева отделилась тёмная фигура.
— Ну, ты даёшь! Я уже не знал, шо и думать! Не переживай, на вокзале патрулей не видно. Но маячить мы тут не будем. От, мудотряс наскипидаренный! Если б не он, посидели б ещё за столом, а теперь крутись тут до поезда! Айда, покажу тебе одно место! Помнишь, где я тебе в Шилке встречу назначал? — хлопнул он по плечу младшего товарища. А тот почему-то не мог ответить прямо: помнит, ещё как помнит. Он её и во сне искал.
— Кажется, у церкви…
— Правильно! Так это близко, — показал рукой куда-то в сторону Анатолий и потянул за собой. Скоро из темноты проступило нечто ажурное, взметнувшее в желтоватое от фонарей небо лёгкие купола. Рядом гремели составы, время от времени округу оглашал, как с небес, голос диспетчера, но церквушка будто огородила себя невидимым барьером и парила и над вокзальной суетой, и над серым в своей обыденности городком. Но если бы два поздних любителя церковной архитектуры объявились в том месте днем, то картинка несколько потеряла бы в своём очаровании. Днем стали бы видны и хозяйственные постройки, и утиный выводок на травке, и сохнувшие тряпочки на верёвке. Хозяйственная, видно, была у настоятеля шилкинского Храма матушка. Но сейчас, в полутьме, церковь казалась сказочной птицей, присевшей у стальных рельс на пути в неведомые края. И притягивала, и обещала не то защиту, не то покой.