— Ещё полчаса — и пойдём на перрон. Ê! Чуть не забыл! — вскочил он. У меня тут трошки грошей, на, возьми! — и протянул свёрнутые пополам бумажки. — Ты заховай куда-нибудь… Извини, бильшэ нэма!
— Спасибо, не надо. У меня есть деньги, ты ведь сам сказал: на дорогу хватит!
— Какой хватит! Надо заплатить девчатам, может, и начальнику поезда кинуть, а если шо, от ментов отбояриться. Бери сейчас же, а то обидюсь. Обижусь, ей-богу! И не выё… Не выёживайся, бери!
Последний довод был решающим. И правда, что это он выё… экспрессивное словцо отчего-то не выговаривалось, язык заплетался. Он и не помнит, когда ему вот так из рук в руки кто-то давал денег, да ещё в долг. Даже подростком его напрягало, когда надо было просить деньги у родителей. Он и не просил — старался заработать сам. И первую получку у него, четырнадцатилетнего, пытались отобрать. Пришлось защищать заработанное, шрам на руке до сих пор виден. Надо же, как многообразна жизнь! Вот дожил до подаяний! И дают, как нищему, на паперти!
И, выдержав для приличия паузу, — о, эта пауза! — он принял бумажки и тут же сунул их в верхний карман, потом в вагоне переложит. Но Анатолий потребовал навести порядок немедленно.
— Деньги надо разложить частями. Одну придётся сразу отдать, а остальные держи поближе… На всякий пожарный, понял? — И, хлопнув по плечу, со смешком добавил:
— Ты это… девчат там не обижай! Если намекнут, не отказывай. И скажу тебе как инженер инженеру: устройство у проводниц, как и у московских дамочек — одинаковое. Смотри, не теряйся там! — и больно стукнул по плечу.
И беглецу захотелось ответить тем же. Плохо только, нет у него сноровки парировать такого рода шуточки и привычки хлопать кого-то по плечу. Он ещё подбирал слова для ответа, но тут загремели дверным засовом, и послышался тонкий старческий голос: «Што шумите, идолы! Идите отседова!»
— Мамаша, не кричи! — вертолётчик, ещё не спрятав улыбку, попытался успокоить человека за дверью.
— Кака я тебе мамаша! Нашёл мамашу! — скрипучая церковная дверь распахнулась, и на пороге встал высокий худой человек и ослепил большим фонарем.
— Счас ребят из гаража позову, они вам…
— Извините, — заволновался беглец. — Мы здесь просто ждём поезд… Мы сейчас уйдем!
— А вокзал на што?
— Ну, ты, дед, сравнил вокзал и церкву! Мы ж хотели в хорошем месте посидеть, а ты как не родной, — встал со ступенек вертолётчик и двинулся к двери. — Слушай, дед, пусти, а?
— Зачем это? Завтра с утра приходите. А будете хулиганничать, я кнопку нажму, враз милиция тут будет.
— Что вы за народ такой? Мы ж тебе говорим, у нас поезд, нам свечку поставить! Ей-богу, вопрос жизни и…
— Грешат, грешат, а потом свечки ставят… Исповедаться надо, причаститься, а потом и…
— Дед, а ты сам давно стал таким богомольным?
Сторож не стал отвечать на этот непростой вопрос, но, вдруг развернувшись, пошёл вглубь церкви, вроде как пригласил: ну, бог с вами, заходите! Старик и сам не знал, почему он это делает. Нет, сторож может пустить в столь поздний час церковных служек или там прихожан, тех, кого хорошо знал, но пускать чужаков — это ведь себе дороже. Обернувшись и увидев, что путники мнутся на пороге, махнул рукой: да, проходите, чего уж теперь! Вертолётчику этой отмашки было достаточно, и он рысцой поспешил за сторожем, а беглец медлил. Он никак не поспевал за внезапными порывами благодетеля: то давай водку пить, то теперь вот свечки ставить…
— А двери? Дверь-то закройте! — крикнул сторож из полумрака, и тут же неярко вспыхнула лампочка и осветила вход. И он с трудом накинул огромный кованый крючок в петлю и сделал несколько шагов. Зачем он здесь, в растерянности стоял он посреди церкви. Стоял как блудный… нет, не сын, тот уже вернулся, а он ещё нет… Роспись, неясно проступавшая на белых стенах, будто светилась изнутри, и прямо перед ним в три ряда висели иконы, и ровненько так, ровненько. На одних были только лики, на других святые старцы представали в полный рост… Скольких путников видели и эти образа, и эти стены! И он среди тех тысяч, что приходили сюда, молились, каялись, просили. И под этими сводами он не чувствует своей малости, и беда где-то там, далеко, и надежда мигает, как эти огоньки… Вот только, если бы не эти неуместные голоса рядом. И что они так кричат, нашли тоже место…
— Ну, а свечки в этом доме есть?
— Да каки свечки? Свечной ящик закрыт, это ж подотчётное дело, — и старик, перегнувшись через барьерчик в углу, стал что-то там искать…
— Найди, найди, отец, парочку, заплатим…
Старик с вертолетчиком что-то там выясняли, а он вспомнил. В первый раз он попал в храм в комсомольцем, когда повел родственников из провинции на Ваганьковское, к Высоцкому. Могила утопала в роскошных букетах, и ромашки в руках двоюродного брата показались таким бедным приношением, будто тот пожалел денег на цветы. Он в то время много и по разным поводам комплексовал, вот и устыдился сиротского букета родственника и старался сдвинуться в сторону, будто и полная тётя Люда, и её печальный сын Женя вовсе не родня ему, а так — случайные люди рядом.