— Но ты же никого не убил, не ограбил. И когда это было, ещё в старое время…
— Тёмная ты женщина! Какое старое? Ты, Нинка, никак лишку хватила, нет? Не он это, не он! Ну, похожий немного, и што? Панкратов тот, как очки оденет, так прямо вылитый Берия. Так он Берия, что ли?
— Оденет! Сколько раз говорила: наденет…
— Грамотная, прямо куда там! Спи, давай! А то я смотрю, драть тебя надо, мало тебе? Так я готовый…
— У тебя, Боря, только одно на уме! Поворачивайся, поворачивайся, а то в ухо мне будешь храпеть…
— Чего это тебе всё стало мешать: то храп, то зубы не чистил, то трусы не поменял. Ты меня не вводи в грех, поняла!
— Поняла, поняла, — затихла Нина на своей подушке. Но ещё долго проворачивала в голове всякие мысли: от Толика можно ждать всякого, но беглого в дом привезти, что ж он — совсем больной? Хотя с него станется… Знает ведь, собака, что Борис никому не скажет, а я тем более…
Нет, всё-таки этот Николай очень даже похож, хотя и голова совсем белая, а тот, в телевизоре, моложе и в очках… А так всё: и нос, и глаза, и подбородок… Вот и работы делал, старался, а всё видно было, что физически не приучен работать… И какой-то озабоченный, но не так, как делами, а по-другому, будто что-то потерял… Может, умер у него кто-то? Или болезнь какая? Ну да, жаловался ведь, что-то, мол, не в порядке. Так пить надо меньше, а то пьют, а потом у них болит… Только как вздрогнул, когда в ворота постучали! И какой-то он как робот, разговаривает, улыбается, а сам про своё думает… Что-то тут не так, но у Толика не спросишь, он отшутится — да и всё! Он, конечно, такой, что хоть к кому подойдёт, не постесняется, но миллионщик ему не по зубам… Так зуб ноет, никак пломба, что ли, выпала… И как не вовремя, работ столько… Надо завтра Петровну пораньше с яичками к санаторию послать, а то девать некуда… И перины бы успеть просушить, а то похолодает, дожди пойдут… И никто до весны не приедет, и Толик не приедет… Вот же собака! Старый он, больной, некрасивый! Да если бы позвал, бросила всё, ничего бы не пожалела. А ухаживала бы как! — вздохнула Нина и откатилась от храпящего мужа на край постели…
И беглец долго сидел у окна, всё прислушивался: не пропустить бы рокот, шорох, команды! А то подъедут на машинах, чёрными тенями перемахнут через забор, возьмут в кольцо дом… Но за окном было тихо, только одна из собак время от времени позвякивала у забора цепью. И вот уже фонарь над крыльцом погас, и темнота накрыла всё, будто шубой, вот и сознание запуталось в мыслях как в водорослях. Там, у окна, его и сморил сон.
В том сне его долго вели по длинному коридору, рядом шли сопровождающие с неясными лицами. Они остановились у какой-то двери, и она, высокая, с облупившейся белой краской, тотчас распахнулась. Его втолкнули вовнутрь и закрыли за ним дверь, больно ударив по спине бронзовой ручкой. И он не сразу заметил в этой маленькой, похожей на колодец комнатушке маленького человечка. А тот вышел из-за шкафа и молча показал на стул. Отказаться, как он понял, было нельзя, и пришлось присесть у заваленного бумагами стола. А хозяин кабинета принялся рыться в этих завалах, изредка вскидывая глаза, будто хотел пришпилить взглядом: сиди, не дёргайся. Но бесцветным глазкам никак не удавался стальной взгляд, и потому эти потуги казались смешными. И он, чтобы не рассмеяться, время от времени покашливал…
«Что ему от меня надо?» — разглядывал он бледное лицо с близко посаженными глазками под птичьими веками. Разглядывать пришлось долго: и зеленоватый костюмчик, и серую рубашку, и чёрный галстук, и смешную причёску на маленькой лысеющей голове — академик женится. Это когда каждый волосок посчитан и перекинут от одного уха до другого. А как же он выходит из положения в ветреный день?
А человечек всё рылся и рылся, перекладывая с места на место и бесчисленные папки, и отдельные листы бумаги, некоторые, скользя, падали на пол, и приходилось наклоняться и подбирать. А человечек всё приговаривал: сейчас, сейчас, сейчас, а слышалось: чччссс. В этой затхлой, пыльной комнате с давно не белеными стенами и далеким потолком в жёлтых пятнах вызванный на разговор посетитель чувствовал себя как в камере. И он почувствовал именно это, и стало не до насмешек, стало душно: надо открыть форточку или дверь. Да, да, открыть дверь и уйти, вырваться, убежать. И приготовился: ухватился рукой за спинку стула, вынес в сторону правую ногу… Но тут хозяин кабинета нашёл нужную бумагу и, положив её перед собой, стал хмуро изучать текст.
Его опущенные веки без ресниц были почти прозрачны и капилляры были такими чёткими, будто нарисованными серыми чернилами. Но вдруг человечек поднял голову и, скосив глаз куда-то вправо и вытянув шею, застыл, как охотник, почуявший добычу. Там, по серому листу бумаги полз большой рыжий таракан с длинными усами. Просто таракан — и ничего больше, но как преобразился человечек! Лицо вдруг покрылось румянцем, в маленьких мутноватых глазках вспыхнули голубые искры, под вислым носом появилась испарина… Он прижался грудью к столу и, осторожно приподнял чёрную папку с завязочками, и замер, выжидая момент. И казалось, удовольствие составляет вовсе не ловля таракана, а само ожидание в засаде…