Вертолётчик Саенко подъехал к дому Пинчуков в 11 часов 30 минут на новом китайском фургоне, на передней части кабины большими буквами было впечатано: Foton, на лобовом стекле справа — бумажка с номером. Борис Фёдорович у ворот как раз мыл свою новенькую «ниву», она мокро и жёлто блестела, и Саенко аккуратно, не поднимая пыли, притормозил рядом.
— О, Толик! А ты рано…
— Ну, как оно тут без меня?
— Да всё в порядке. Ты погодь, я зараз! — и Борис Фёдорович резво побежал во двор перекрыть вентиль. Вернувшись, стал осматривать фургон.
— Это чего ж, твоя машина? Ну, ты прямо как на дрожжах, как на дрожжах…
— Ты, Фёдорович, сильно не переживай, эту я перегоняю. А компаньон мой как?
— Да всё в порядке, помог тут по хозяйству… кой-какие работы мы с ним поделали… Ну, руки он, конечно, натёр, да, натёр руки, но это…
— Ну, так и знал! — отчего-то вскипел Толя Саенко. — На гада ты человека трогал?
— А чего такого? Чего ему сделается, он на голову меня выше, — замельтешил Борис Фёдорович и, юркнув в машину, стал рыться в бардачке.
— Так и я про голову! Ты ж бачишь, она у человека большая, а руки маленькие. Ты не понял, чем он работает? А если б его по кумполу шандарахнуло, а? Соображать же надо! Боря, от скажи: я шо, мало грошей дал?
— Так он это… сам напросился. Скучно ему стало, захотел это… размяться! Ей-богу, так и сказал: радый был поработать…
— Какие, ёпрст, работы! У него ж пальцы, как карандашики!..
— Скажешь тоже — карандашики! А ты чего это так за него распереживался? Живой твой Николай, живой и здоровый, пошёл гулять…
— Гулять? Куда гулять? И давно? — встревожился Саенко.
— Скоро придёт, куды он денется! А ты, слыхал, передавали вчера: сбежал миллионщик, прямо так и сказали по телевизору! Представляешь, взял и убёг!
— А ты шо это заволновался, а, Фёдорович?
— Так Николай на этого беглого сильно смахивает…
— Кто, Колька? — рассмеялся вертолётчик, и весело так рассмеялся.
— И я говорю, ерундистика! А Нинка заладила: похожий, да похожий! А ты ж знаешь, она какая? Как вобьёт себе в голову, так хоть…
— Вы тут точно с ума посходили! Та я Кольку стоко лет знаю.
— И я говорю, у нас хирург в больнице работает, так на лицо, ну, чисто Берия, как две капли воды, а она зудит и зудит…
— А Колька шо, и правда, похожий? Веришь, я не то, шо телевизор смотреть, пожрать не успеваю…
— То-то смотрю, отощал. Избегался весь! Холостяцкая жизня, она такая! Нет, Толик, тебе жениться надо.
— Та шо вы меня всё жените? Дайте пожить вольно, — постучал Толя кроссовкой по колесу грузовичка.
— А ты не нагулялся! Разных там шалашовок ублажать, это ж какие расходы, они зараз требовательные… Ты понял, об чём я?
— Понял я, понял, чем дед бабку донял. Ты, я бачу, всем дела ладишь, а сам забыл про заказ? Плитку будешь принимать? — открывал дверцу фургона Толя. — Давай, показывай, куда её…
— Зараз, зараз разгрузим! — засуетился Борис Фёдорович. И они стали один за другим носить ящики под навес. И, взяв на грудь очередную упаковку, хозяин первым заметил бредущего по дороге загулявшего гостя. Так, с ящиком на животе, он и прижал Толю к забору:
— Ты токо это… не говори Николаю, что Нинка… ну, ты понял? А то он подумает, мол, тёмные какие-то, совсем без соображения…
— От сам своей Нинке это и скажи, — ухмыльнулся Саенко и, прикрыв фургон, пошёл навстречу компаньону.
А беглец, завидев синий фургон, застыл у чужого штакетника: милицейская машина? И оглянулся — следом за ним ехали две неприметные машины. Окружают? Хорошо, хорошо, он только подальше отойдёт от дома. И, резко развернувшись, двинулся в обратную сторону. И прошёл всего несколько метров, когда одна из машин свернула в переулок, а другая остановилась, оттуда вышла женщина и стала что-то доставать из багажника. И, облегченно выдохнув, он не сдержался и обернулся. Обернулся и увидел высокую фигуру у фургона и ещё не рассмотрев, понял — Анатолий! И отчего-то обрадовался…
Эта амплитуда между тревогой и радостью была такой короткой и стремительной, что организм впал в какое-то странное состояние. И только этим объясняется та бессмысленная улыбка, с какой он встретил подбежавшего вертолётчика. Тот снова выглядел щеголем, весь такой свежий, джинсовый, только, кажется, чем-то встревоженный. А разве нечем?