И сколько бы он сокрушался о превратностей судьбы, но тут над ухом раздался весёлый голос:
— Всё! Загрузили. Садись, инвалид, поехали!
«Наконец-то!» — тихо обрадовался инвалид и поспешил за длинноногим компаньоном. Синий фургон стоял за воротами уже под парами, и запрыгивали в кабину с двух сторон. В кабине Анатолий зачем-то натянул кожаные перчатки с обрезанными пальцами, такие называются, кажется, митенками. «Всё пижонит!» — усмехнулся беглец. А вертолётчик, не замечая насмешливых взглядов, скалил зубы и подбадривал:
— Зараз, зараз рванём. До переправы всего ничего — полсотни кэмэ. И как на тот берег переберёмся — значит, оторвались! Так шо всё будет путём! — И, вырулив на дорогу, озабоченно спросил подопечного: «Ты как, нормально?» Тот молча кивнул, с трудом веря, что, наконец, едет. Снова едет! И вот уже посёлок остался позади, и машина понеслась жёлто-сизой степью, и компаньон, показывая класс, рулил умело, с ветерком и разговорами:
— Порожними добрались бы пулей, но, учитывая, шо водяру везем, придётся себя сдерживать! Ты от переживаешь, как оно там будет, а будет хорошо! Я тебе так скажу: всегда можно найти выход, и любой забор — не преграда! Любой… Помню, повезли нас из училища в Москву на экскурсию, и захотелось нашему старшому показать кладбище… ну, есть там у вас, за монастырем…
— Новодевичье?
— Во-во! А оно закрытое, и не пускают туда, стоит охранник такой в серой форме: мол, токо родственники пройти могут… Ну, наш старшой и уперся: как это так, как это так! И стражник ни в какую — нет, и всё! Но тут выходит откуда-то другой мужик и предлагает: «А вы купите цветы и проходите!» Там же сбоку около ворот, ты ж знаешь, есть магазинчик со всякими гостинцами для покойников: цветочки, веночки всякие… Ну, скинулись мы, купили шо-то там и первым делом ломанулись аллейкой туда, где летчики захоронены. Чапали по кладбищу, раскрывши рот: какие люди и все рядком, рядком… От там я и понял, шо такое авиация, и скоко она жизней стоит.
Ну, ходим так, ходим, а тут навстречу генерал-майор авиации, здоровый такой лосяра под два метра и женщина, такая роскошная баба… Так поверишь, мы не так на бабу, как на генерала зырились. А он молодой, морда белая, погоны золотые, шинель голубая, и он той шинелью, как облитый — ни складочки, ни морщинки. Готовый памятник! Нам старшой долго ещё талдычил: бачилы, сволочи, як форма должна сидеть! А на чём у нас тогда было сидеть? Я — так доска в корсете, руки-ноги в кучку не собрать — болтались. Как на того генерала ровняться? Он же со звёздами на плечах родился! Но, знаешь же, как это на молодых действует: звёзды, погоны, ордена!
— Знаю, знаю, — хмыкнул беглец. У него в жизни был свой генерал. Когда-то подростком вот так же увидел человека с орденом на голубом пиджаке. Куда-то они шли с отцом, и этот голубой костюм поздоровался с ним, что-то такое бросил поощрительное, а потом сел в белую «Волгу» и уехал. И он тогда спросил отца: «Кто это?» Оказалось, директор завода.
Но ему запомнился не яркий орден на груди, а то, что человек уехал один в пустой и большой машине, а они пошли к трамваю и долго стояли на остановке. Тогда ему впервые стало обидно за отца, у него не было такой сверкающей машины, и шофёр не открывал перед ним дверцу. Не было и такого костюма, и таких мягких коричневых туфель с замечательной жёлтой и чистой подошвой, а ещё голубых шёлковых носков… А может, это был тот возраст, когда начинают стесняться родителей? Только всё исправила случайная уличная сценка. Помнится, лет в пятнадцать он увидел, как молодой цыган разговаривает со своей крикливой, неряшливой, толстой матерью. Красивый парень, одетый с той щеголеватостью и модой, которой придерживаются молодые восточные мужчины, почтительно держал мать за руку и не обращал ни малейшего внимания на прохожих…