— Я помогу! — соскочил он со ступенек.
— Сиди в кабине, без тебя управятся, — бросил компаньон, открывая дверь фургона. И не успел он откинуть створки, как его позвала женщина в белом халате. И разгрузку начали два полуголых парня. Беглец тоже замельтешил, но был тут же остановлен: «Погодь, мужик, погодь».
Но когда был снят первый ряд, он всё-таки запрыгнул в фургон и стал подавать ящики. На десятом или пятнадцатом спину скрутило так, что, охнув, он чуть не уронил груз. «Чё такое?» — на ходу спросил один из парней. — «Всё нормально, нормально, оступился» — «Тогда отойди! Мешаешь!» И не успел он прислониться к металлической стенке, как появился вертолётчик. И вежливо так, с улыбкой попросил: «Дай руку!», вроде как: помоги подняться. Пришлось оторваться от стенки и протянуть. И компаньон, крепко ухватившись, за руку и стащил его вниз.
— Иди в кабину! — злым шепотом приказал вертолётчик. — Ты мне там нужен! Нельзя оставлять её без присмотра!
В кабине, отдышавшись, беглец снял футболку и, вывернув наизнанку, вытер мокрое лицо, шею, потом снова натянул пропотевшую тряпочку. «И как не жарко?», — удивился он двум парням, одетым в чёрное. Они, застыв, сидели на корточках у стены магазина: одинаково худые лица, закатанные по локоть рукава, сигареты на отлёте, бутылки пива у ног… Вот в таких поджарых от многолетней привычки недоедать, коротко стриженых, одетых в немаркое мужчинах, имевших привычку чуть что, садиться на корточки, опытный человек сразу опознает бывших зэков. И он опознал. И позавидовал: вот откинулись, сидят себе вольно, пиво пьют, курят на свежем воздухе, сцены жизни наблюдают. Нет, нет, они не из Красноозёрска, эти прошли не одну колонию и отбывали не один срок, на той же Оловянной есть учреждение строгого режима… Чёрт, он ведь в этой дурацкой кабине, как на сцене. Обзор из неё хороший, но и снаружи, через большое стекло, видны все внутренности. Пришлось сползти по сидению и прикрыться козырьком кепчонки — пусть думают, человек в кабине дремлет.
Если бы не эти, несколько запоздало предпринятые меры предосторожности, он наверняка заметил бы, как совсем близко от машины и на некотором отдалении от неё прогуливаются несколько разнообразного вида граждан. Прогуливаются и не спускают глаз с машины. Поначалу не обратил на это внимания и вертолётчик. Вернувшись из магазина с большим пакетом провизии, он достал два стаканчика и разлил кефир. И, цедя его небольшими глотками, рассеянно посматривал по сторонам, как вдруг, насторожившись, весело известил: «А нас пасут!» — И подопечного этой новостью как подбросило:
— Что ты имеешь в виду?
— От этого бачишь? — показал Толя на толстяка в детской панамке. Панамка, прислонившись к столбу, разговаривал с худощавым, аккуратно одетым парнем. Рядом стояли две белые машины со спущенными стёклами, там тоже были люди.
— А те? — кивнул беглец в сторону парней в чёрном.
— Может, и те. Но эти точно пасут, — кивнул он на парочку, что не скрывала своего интереса к чужой машине.
— Это — разведка, а на хапок пойдут другие, — спокойно анализировал Анатолий. — Работы у народа нет — от и промышляют. А у меня всё ж, какие никакие, а деньги. И машина нулевая, на транзитах. Я, может, зря мандражирую, но мы покинем этот городок прямо зараз.
Пора! Давно пора! Не будут же за ними гнаться. Да, может, вертолётчику только показалось: людям скучно, вот и рассматривают новую машину.
Через пять минут они уже мчались по широкой улице, и мимо проносились смазанные скоростью отдельные части городка. А потом Балей закончился, и оживлённая дорога снова пошла вдоль хребта, мимо речки, мимо деревенек… За спинами громыхал кузов, будто не поспевал за стремительным мотором, резкий ветер гулял по кабине, и вертолётчик, довольный удачно проведённой сделкой, мурлыкал что-то себе под нос. А потом предложил:
— Ну, шо, вдарим песняка! Запевай!
— Не могу, слуха нет. — И вертолётчик поднял густую бровь: как это нет? И тут же во весь голос затянул: По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах, бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах…
— Ты другой не знаешь? — с досадой выкрикнул беглец. И вертолётчик про себя с готовностью отозвался: «Знаю: Ты вчера был хозяин империи, а теперь сирота…» Но вслух невинно так удивился:
— Так эта ж, про бродягу — один в один, прямо про тебя написано, скажешь, нет?
— Ну, на то она и классика! Вот и соответствует иным периодам в жизни любого человека.
Песня и в самом деле была нарочито иллюстративна. Насмешка судьбы состояла в том, что в той далекой теперь жизни похожие песни под гитару любил петь отец. Матери, любительнице филармонических концертов, это бренчание претило, тем и она каждый раз повторяла: «Ну, вот опять завёл. Ты даже не представляешь, как слово может отозваться». Будто предвидела!