— Зараз будет поворот… Я рвану, а ты держись! И глянь, глянь, шо там! — предупредил вертолётчик. И, схватившись одной рукой за большую ручку на дверце кабины, другой за маленькую на стойке, беглец припал к стеклу, пытаясь высмотреть, поймать угрозу, не упустить опасность. А машина неслась всё быстрее, и так, не сбавляя скорости, проехали какой-то посёлочек. Казалось, что ещё немного, и они взлетят и понесутся не на колёсах — на крыльях. Но едва выехали на окраину, как вертолётчик повернул баранку влево и сделал это так неожиданно и резко, что машина тут же завалилась на правый бок. И в то мгновенье, когда она встала на два колеса, правая дверца и распахнулась. Распахнулась, и он повис над дорогой…
Серое крапчатое полотно асфальта разматывалось под ним как лента, неотвратимо летело ему навстречу. И с той же неумолимостью его тянуло вниз. Тянуло с той силой, с какой тянет к открытому окну на двенадцатом этаже, как тянуло в чёрный котлован. И, как он ни силился, не мог поднять непослушное тело, не давали физические законы, чёрт бы их побрал… Подняться он не сможет, а вот вывалиться из кабины — запросто… Или оторвутся все эти пластмассовые штуковины, и его перевернет, и он спиной рухнет на дорогу… Он понимал это так ясно, но зачем-то до боли в слабеющих пальцах держал дверцу, не давая распахнуться ей до упора… И, хватая воздух, пытался закричать, но голоса не было, только что-то сипело и клокотало в горле… Но, когда казалось, вот-вот хрустнет спина, разожмутся онемевшие пальцы, что-то больно впилось в загривок и подъёмным краном втянуло в кабину.
— Ёханый бабай! Ты… ты шо ж робышь! На гада ты её открыл, а? Я ж токо сказал: глянь! — обдавая его горячим шипеньем, ярился вертолётчик. Он сбавил скорость и, больно ткнув его локтем в живот, захлопнул дверцу. И всё крутил головой, зло скалил зубы и строчил ненормативом как из пулемёта.
А беглец, раздавленный картиной собственного конца, всё не мог прийти в себя, был ещё там, по ту сторону. Не мог отдышаться, не было сил вытереть мокрое лицо и растереть набрякшие кровью руки, и ответить этому… этому… Он чуть не перерезал ему горло краем тишотки! Впрочем, ему было всё равно, что там кричит этот ненормальный, пусть кричит! А у него перед глазами всё мелькали и мелькали придорожные столбы… Он мог рухнуть на них грудью, головой… Голова бы раскололась о такой столбик как орех… И что за дурацкая машина? Столько ручек на дверце, а замок слабый. Он ведь закрывал дверь, закрывал! А если нет, то почему этого не заметил этот… Должны же были приборы показать… Нет, нет, хорошо, что здесь целых три ручки. Одна точно спасла ему жизнь…
— Я не… не открывал… она сама… сама на по… повороте… открылась, — толчками выдыхал он слова.
— Какой, ёпана, сама, какой сама! — взвился вертолётчик. — Не закрыл ты её, понял? Ты ж меня заикой чуть не сделал!
— А ты! Предупреждать надо… Давно дрэг-рейсингом занимаешься? И что там с преследователями? — защищаясь, посыпал вопросами подопечный.
— Ччто-ччто! Они как раз и перевернулись!
— Это ты их задел? С ума сошёл!
— Кто ещё сошёл! Они ж тоже поворачивали и, как говорится, не вписались в поворот, встали на уши!
— Но там, наверное, жертвы есть!
— Какие жертвы… Жертвы! Ничего с ними не случилось! Все пятеро по дороге бегают. Ты глянь, глянь! Токо не вывались!
Беглец досадливо дёрнул головой: что теперь смотреть, когда отъехали! Но не утерпел и стукнулся лбом в стекло: за фургоном катили редкие машины, но серебристой «тойоты» среди них не было. И что с преследователями — неизвестно. Вот так и он остался бы лежать, безвестный и неопознанный. Нет, почему не опознанный, у него паспорт есть, там всё про него написано… А если этот Анатолий из спецагентов? Но тогда зачем он так долго с ним возится? Хороший вопрос. А зачем его сняли с этапа, убили конвоиров, бросили с трупами в безлюдном месте? Да и вертолётчик ли этот Саенко А. А.? Никакой он не вертолётчик, не инженер, а неизвестно кто!
Нет, нет, так можно стать параноиком. А кто виноват? Сам и виноват, разумеется, сам. И хлеб отравил, и воздух выпил. Стой! А чтобы стал делать этот безумный Толик, если бы он, и в самом деле, вывалился? Оставил бы на дороге, как тех, что за ними гнались? Или оттащил подальше, и бросил среди камней? И, повернув голову, он пытался определить, на что способен человек, что сидел рядом с ним. И сразу стали неприятны и блестящая дорожка пота, стекавшая по загорелому лицу, и полуоткрытый рот, и выступившая рыжеватая щетина, и длинные мускулистые руки. Вот этими руками в перчатках он и закопает… закопал бы. И как раз такие перчатки носят спецназовцы…