— Открыли, говорит Галка, дверь, а там — никого! А ты где ховался?
— Всё тебе расскажи! Но искали, я думаю, не мужей и не электриков…
— А то! Но лучше на этом не зацикливаться, — решил закончить тему компаньон и щёлкнул выключателем — и свет вспыхнул! Ещё бы, кто зажигал! Но от яркого света пришлось зажмурить глаза и запротестовать:
— Ты что! Зачем свет? Ты же видишь, с улицы все видно…
— Уехали они, уехали! Пронесло! Посланные за тобой истребители вернутся ни с чем.
— Ты думаешь, пронесло? Нас же видели вместе, и не одна Галя…
— Ну, извини, не нашлось такого, который бы доложился. А может, и доложился, токо не нашли. А это шо такое? — увидел спасатель замотанную полотенцем ногу. И пришлось прикрыться простынёй.
— Ничего особенного, так, стекло.
— Так давай выну, а то завтра распухнет, и возись с тобою. А вдруг заражение? — засуетился благодетель. Хотел, видно, деятельно загладить какую-то свою вину. И тут же за руку стащил с кровати и, подталкивая в спину, довел до закутка с ванной. А там, вооружившись невесть откуда взявшейся булавкой и нацепив очки, приступил к операции. И вот такой, сосредоточенный, в маленьких очках в тонкой оправе, Саенко А. А. выглядел доктором, забывшим надеть халат.
Пальцы у него было горячими и осторожными, но даже таким умелым рукам осколок долго не поддавался. Дело стопорилось ещё тем, что из раны текла кровь. Доктор тихо матерился и, в какой-то момент не выдержав, предложил: «Давай я Галку позову, всё-таки медик». И пришлось вскинуться: никакой Гали! И спасатель, скрипя зубами, снова принялся за операцию. «Вот не будешь напрашиваться!» — раздраженно пережидал экзекуцию оперируемый.
— Надо ж такому случиться… А крови, крови, прямо, як с кабанчика! И рана такая нехорошая! Точно такая, когда с поля боя драпают…
— А ты знаешь, что это такое? — дёрнул ногой раненый.
— Помолчи, и стой тыхэнько… А то у меня и так все руки в крови… Ты никогда не братался? — ни с того, ни с сего спросил вертолётчик. Беглец усмехнулся: с тобой, что ли, и ничего не ответил. Умолк и Толя, но когда, наконец, из раны что-то там показалось, обрадовался как ребёнок.
— Ну, сукин кот, попался! Бачишь, кривое — это от зеркала! — показал он большой осколок, будто и в самом деле вынул пулю. — О! Это такая зараза, когда от зеркала, у меня такое было. Позвонила жена друга: мол, выпил, буянит, давай спасай! Поехал я мирить, а они уже обменялись нотами протеста и начали бить посуду. И зеркало разбили в прихожей, раскокали. А я, как зашёл, сдуру ботинки снял, осень же была, грязь, ну, и с налёту напоролся. Тож думал: само пройдёт, а оно как начало зудеть и болело, зараза, наступить не мог… В больнице пришлось вытаскивать!
— Значит, переговоры по примирению сторон не удались?
— Ещё как удались, они ж на меня переключились! Ну, ты дальше сам, а то тут не разминёшься.
Когда беглец, вымыв для дезинфекции ногу хозяйственным мылом, ещё оглядывался по сторонам, чем бы её перевязать, на пороге ванной снова возник компаньон. И был он и с пластырем, и с бинтом. Ну, спасатель!
Он уже лёг в постель, а взбудораженный Толя ещё долго большой кошкой сновал из комнаты в ванную и обратно. И всё что-то говорил, говорил, потом долго стелил постель, видно, эта процедура с курсантских времен была прочно забыта. И перед тем, как опрокинуться на кровать, вздохнул и пожаловался:
— А у меня потеря, так потеря! Покотовать не удалось!
— Что не удалось?
— Блядки не удались! — рассмеялся вертолётчик и потянулся на кровати так, что зазвенели все пружины. — Я ж с Галочкой сговорился, а тут эта проверка! — И перевернулся своим большим телом раз-другой, мечтательно проговорил:
— Эх, ось так бы: цок-цок, цок-цок. Но не удалось! А я знаешь, какой ласкавый, таких больше нет.
— Так ты ласкавый или ласковый?
— Это одно и тоже, но я ж ещё и нежный!
— Хвастун! Ошибаешься, есть и другие, такие же ласковые и нежные, — рассмеялся вдруг беглец. И сам удивился этому смеху: с кем поведёшься? Или это страх так выходит?
— Ну, такого не может быть! — приподнялся вертолётчик. — Ты шо, лично таких знал?
— Не только я, ты их тоже должен знать. Раньше этих ласковых часто показывали по телевизору. Так что ты, Толя, не эксклюзивный, — хмыкнул он. И как наяву представил ласковых говорунов: и вальяжного циника Константина Натановича, и молодого, ещё не потерявшего щенячьей радости от жизни Бориса Ефимовича. Он не раз видел, как зажигались серо-зелёные глаза у одного и шоколадные у другого при виде женщины, любой привлекательной женщины… Нет, это не имеет ничего общего с распутством, тут другое — витальность такой силы, что они и сами порой были ей не рады.