И поплыл за окном, за речкой разноцветный Сретенск, а потом и мост, а потом и просто холмы, холмы. И, сложив на груди руки, мерно покачивался Толя, и лицо его с закрытыми глазами было каким-то отрешённым. Так быстро заснул? И вдруг пришло в голову: «Ему что, разговаривать со мной неинтересно? А тебя это обстоятельство задевает? Хотел кандалами потрясти? Да, подсел ты на интерес к себе, подсел! Думал, тебя рвать на части будут, а тут такой облом. Так ведь это и хорошо. Не лезет человек в душу, не топчется там, а тебе из себя ничего изображать не надо. Особенно, когда вопросы задавались только для того, чтобы выпотрошить, вывернуть наизнанку, а потом решить на сколько тебя хватит… Так ведь и не хватило, взорвалось что-то внутри, вот и побежал…»
Он много чего надумал бы тогда и о себе, и о вертолётчике, когда вдруг спохватился: «Осёл ты, братец! И совершенный эгоист! Сам выспался, а теперь требуешь: разговаривайте со мной, разговаривайте! А человек устал, пусть поспит…»
И глаз невольно задержался на лице вертолётчика, на широких бровях, неожиданно тёмных ресницах, на твёрдом подбородке, на продольных морщинах у резко очерченного рта. Оказывается, он седой, в пепельной гриве не сразу и разглядишь седые пряди! И тут же поймал себя на мысли: неприлично так рассматривать спящего, беззащитного. Интересен человек, но неприлично…
Пришлось достать фотографию и долго вглядываться. И нельзя было понять, что в ней зацепило. Какие-то старые памятники на фоне тёмной зелени, и никаких могильных холмиков, у самого края высохшее, совсем белое дерево… Какое дерево — это и есть памятник! Белый мрамор искусно изображал мощный ствол, вот и кора видна, и корни. И этот мраморный ствол был безжалостно срезан, срезаны были и боковые ветви… Что означала эта аллегория? Личную катастрофу, семейную трагедию или безжалостность самой жизни? И кто покоится под этим надгробием? Банкир? Пароходчик? Последний представитель династии? Надо же, какой многозначный памятник… Такой мог стоять и в любом другом месте… Там, где всё обрублено, разграблено, уничтожено… Вопросы роились и роились, но кто ему мог ответить…
Стучали колеса, бормотали старухи поблизости, в дальнем конце вагона вскрикивали картежники, мерно дышал Толя, и незаметно для себя он тоже задремал. Но сразу же подхватился, когда поезд притормозил у какой-то станции. В вагон ввалилась компания молодёжи, всего человек пять, но сразу стало шумно, как на площади. И хотя никто не сел рядом, он насторожился и, надвинув кепку до самых очков, отодвинулся от окна: на перроне было слишком людно. Зашевелился и Толя и, приоткрыв один глаз, сонно предупредил: «Это Матакан. Следующая — наша». Ну, и хорошо: сейчас снова застучат колёса, закачает вагон, останется преодолеть только один перегон — и они на месте. Но поезд всё стоял и стоял. И вот уже зароптали пассажиры, и пробежал по вагону кто-то железнодорожный и обеспокоенный и, потягиваясь, поднялся Толя. И, выглянув в окно, что-то спросил у людей на перроне, и ему что-то ответили…
— Всё нормально, — обернулся он от окна. — Скоро поедем. Курить будешь? — и протянул сигаретную пачку компаньону. Тот помотал головой: нет, не хочу. И сдвинулся ещё подальше от окна — пусть курит. Новая задержка напрягла, и он принялся гадать: техническая ли она? А Толя, согнувшись и выставив наружу руки, спокойно курил, выпуская наружу длинные струйки дыма. И вдруг, замерев на секунду, обернулся веселым лицом:
— Хочешь знать, какой ты будешь в старости? — хихикнул он. — Тогда глянь сюда. Глянь, глянь…
И пришлось придвинуться и выглянуть в окно: какая там ещё старость? На перроне, прямо напротив окна, стоял пожилой господин, сверху видна была обширная плешь в курчавых тёмных волосах. Ничего себя дядечка, аккуратный, с большим горбатым носом, в очках и с папкой под мышкой, видно, какой-то начальничек. Всё бы ничего, но короткие серые брючки, но коричневые носки, но явственный пенсионерский живот, пуговицы полосатой рубашки готовы лопнуть под его напором, вот и ремень сбежал далеко вниз. А ведь таким или похожим он будет очень скоро. Будет толстым, неряшливым, со слезящимися глазами, будет хватать первого попавшегося за рукав и, захлёбываясь, рассказывать о своих злоключениях… Но вот, поблёскивая очками, дядечка вытащил аккуратно сложенный носовой платок и, трубно высморкавшись, стал рассматривать содержимое. Пришлось отвернуться. А Толик рассмеялся и стал теребить: «Ну, как, как?»
— Как? Сейчас я тебе тебя найду, тогда и посмотрим — как! — сгоряча пообещал он и, приник к окну, и стал рыскать глазами. Ничего интересного: какая-то семья с маленькими детьми на лавочке, две молодые женщины, потом ещё старушки с корзинами, подростки пробежали мимо, а мужчин не было — как выбило. Тот, в очках и с плешью, не в счёт. И уже пришло беспокойство: поезд тронется, а он не успеет, не найдёт, не предъявит.